Вероучение Феодорита принадлежит к антиохийской традиции. К ней же относится и его экзегеза. Действительно, помимо всего остального Феодорит был автором огромного количества библейских исследований; некоторые его сочинения, написанные в форме вопросоответов, касались трудных мест Свящ. Писания, другие же представляли собой полные комментарии. В общей сложности эти сочинения охватывают Пятикнижие и книги Иисуса Навина, Судей и Руфь; книги Царств и Паралипоменон; Псалмы, Песнь песней, книги пророков Даниила, Иезекииля, Исаии и Иеремии и четырнадцать посланий ап. Павла[1553]. «Вопросы» (Quaestiones), охватывающие книги Ветхого Завета от Бытия до Парадипоменон, написаны в поздний период, после Халкидонского Собора; комментарии на пророков и апостола, по–видимому, были составлены в 433–438 гг. Эти сочинения не представляют собой ни пространных научных трудов, ни проповедей. Но они несут благочестивое измерение и следы устного изложения; эти признаки позволяют предположить, что, подобно «Рассуждениям о Промысле», данные труды первоначально возникли как лекции, прочитанные в Антиохии[1554]. Все эти экзегетические сочинения сохранились (запрещению подверглись лишь те работы Феодорита, которые были направлены против св. Кирилла), благодаря чему перед нами открывается широкий доступ к рассмотрению антиохийской методологии и экзегетических достижений этой школы[1555].

Некогда именно этот аспект его экзегетических трудов признавался единственно важным. Считалось, что Феодорит до такой степени воспроизводит Феодора Мопсуестийского, что его комментарии позволяют прояснять лакуны в предполагаемых сочинениях Феодора[1556]. Если комментарии Феодорита и не имели ценности в других отношениях, то, по крайней мере, он помог спасти от исчезновения труды великого «Толкователя». Тем больший интерес вызвали исследования Годфри Эшби и Пола Парвиса, которые ясно показали самобытность Феодорита[1557]. Несмотря на то, что он, проявляя верность своему учителю, встал на защиту Феодора, когда св. Кирилл подверг того критике, у Феодорита имелись и собственные критические суждения об экзегетических трудах своих предшественников, среди которых можно четко вьщелить Феодора. Сравнения, проведенные между комментариями этих авторов, в тех местах, где они пересекаются, обнаруживают, что Феодорит в значительной степени отдалился от Феодора, хотя всеобъемлющее влияние Феодора также заметно.

В технических аспектах экзегезы (разбивка предложений, определения слов, объяснения контекста, выделение связующих мыслей, прояснение исторических обстоятельств и т. д.) Феодорит тщательно следует методам Феодора. Впрочем, дословных совпадений мало, и становится совершенно ясно, что, усвоив труды Феодора очень хорошо, Феодорит, тем не менее не ссылался на его комментарии, когда сочинял свои. Зачастую Феодорит избирает совсем иные подходы для рассмотрения библейского текста, задает совсем другие вопросы. В ряде случаев он определенно расходится во мнениях с Феодором: так, Феодорит большое значение придает тому факту, что апостол Павел посещал Колоссы и знал колоссян, когда писал свое послание; Феодор же утверждал противоположное. Спор с этим утверждением просматривается на протяжении всего комментария Феодорита. Другими словами, мы не видим здесь слепого подражания, и предположение о том, что Феодорит копировал Феодора[1558], при проверке оказывается несостоятельным.

Если комментариям Феодора и Феодорита свойственна общность метода, то характер их все же заметно различается. И дело здесь не только в разнице стилей языка. (Феодор склонен к повторениям, он выражается по–гречески несколько неловко, Феодорит же пишет кратко и ясно.) Помимо этого, имеется принципиальная разница в подходах. Феодор, как мы помним, видел коренное различие между ветхим порядком и новым, его взгляд имел ярко выраженный эсхатологический оттенок, что способствовало разрыву в восприятии двух Заветов. Эта установка, столь свойственная Феодору, привела его к отвержению христологического аспекта многих текстов Ветхого Завета, к отказу видеть в Ветхом Завете какие–либо указания на троичность Бога, к приятию лишь минимального числа пророчеств о новозаветной эпохе. Феодор допускал лишь небольшое число прообразов, со строго определенными оговорками и правилами, признавал лишь несколько пророчеств, в которых гиперболичность выражений указывала за пределы – ветхого порядка. Отход от этой радикальной дихотомии двух эпох позволил Феодориту построить более христианское видение Ветхого Завета. В «Предисловии к Псалмам»[1559]он сообщает:

«Я обращался к разнообразным комментариям; некоторые из них впадали в аллегории, в то время как другие относили пророчества к истории прошлого, так что их толкование соответствовало больше иудеям, чем христианам. Я понял, что мой долг — избежать обеих крайностей. Следует признать все, что относится к древней истории. Однако пророчества о Владыке Христе, о Церкви из язычников, о евангельском жительстве, о проповеди апостолов нельзя отчуждать от их истинного смысла и относить к иному, словно предсказания эти были исполнены иудеями».

Вероятно, здесь он имеет в виду Феодора. Феодорит, не ущемляя исторического содержания библейского текста, готов увидеть христианское домостроительство в образах и пророчествах Ветхого Завета. Поэтому, в отличие от Феодора, Феодорит способен был соотносить тексты обоих Заветов, используя их для взаимного толкования. Ветхий Завет все же содержит и свидетельства о Троице, и указания на две природы Христа. Для Феодорита также имеет большое значение θεωρία («духовный смысл»). У текста вовсе не обязательно имеется лишь одна цель (σκοπός): у него может быть как исторический смысл, так и профетический, отсылающий к исполнению мессианских пророчеств. Это очень заметно в «Толковании на Псалмы»: встречающееся в переводе Семидесяти выражение εις τό τέλος («до конца» или «до исполнения») натолкнуло Феодорита на мысль, что всякий псалом, содержащий эту приписку, обладает мессианским смыслом. (На самом деле это выражение восходит к еврейскому слову с неясным значением, которое в английском исправленном стандартном издании Библии (RSV) переводится «К начальнику хора».) Некоторые псалмы относятся к жизни Давида, некоторые — к великим событиям истории Израиля, однако многие псалмы содержат указания именно на Христа; еще больше таких псалмов, которые имеют два или три уровня смысла. Также и пророки, хотя принадлежали своему времени и обращались к своим современникам, тем не менее изрекали пророчества, чаще всего о Христе. Феодорит решительно отвергает некоторые мнения, явно восходящие к Феодору, например, о том, что пророк Михей (Мих 4:1—3) говорит о возвращении из Вавилона в Иерусалим; Феодорит относит исполнение этого пророчества ко вхождению язычников в Церковь. Если Феодор предполагал, что Песнь песней была лишь любовной поэмой Соломона, то Феодорит с негодованием осуждает тех, «кто клевещет на Песнь песней и считает, что эта книга недуховна». В ней действительно описан брак, однако это брак Христа и Церкви — по всей видимости, в значительной степени экзегеза Феодорита здесь восходит к Оригену. Особенно интересно, что Феодорит смог включить элемент другой традиции в комментарий, по–видимому написанный им ранее всех прочих[1560]. Несмотря на сознательное отвержение аллегории и использование принципов исторического толкования, характерных и для других антиохийцев, Феодорит сумел отдать должное церковной традиции духовной экзегезы. Не в каждом стихе Ветхого Завета следует искатьtheöria,однако некоторые важнейшие библейские темы нужно толковать, имея в виду их христианское исполнение. Троекратные призывания, упоминание Духа, акценты на единственности Бога — эти библейские места должны рассматриваться как свидетельства того, что Бог Ветхого Завета есть триединый Бог христиан. Человечество — творение Божие, погибающее во грехе, находит свое искупление и исполнение во Христе. Христианское спасение было предобразовано великими спасительными событиями Ветхого Завета. Многие прообразы исполнились в христианских таинствах крещения и Евхаристии. Феодорит обращается к традиционным прообразам и мессианским пророчествам, многие из которых запечатлены в Литургии, но при этом он по–прежнему признает первичность исторического толкования.

В экзегезе Нового Завета своеобразие Феодорита, пожалуй, выражено слабее. Духовному смыслу (θεωρία) уделяется меньше внимания, комментарии Феодорита зачастую сводятся к пояснительным примечаниям. Однако контраст всё равно присутствует. Эсхатологические устремления Феодора были малозаметны; он делал акцент на настоящем, на нравственной жизни верующего или на таинственной жизни Церкви. Феодорит же использовал более взвешенную христологическую терминологию и обычно представлял Логос источником спасительных действий, благодаря чему его подход к ключевым текстам апостола Павла оказался иным. Феодорит более краток, ему несвойственна такая богословская тяжеловесность, которую мы видим у Феодора; в самом деле, «парадоксальным образом, Феодорит, вероятно, ближе к Феодору по содержанию, а к св. Иоанну [Златоусту] — по духу»[1561]. Практические вопросы гасят расплывчатую эсхатологическую напряженность. Подобно Златоусту, Феодорит отождествлял себя с «магистральной линией» Церкви, для которой важно было найти ответ на вопрос, как в обществе V столетия следует жить и исповедовать свою веру. Есть определенная ирония в том, сколь неспокойным оказался жизненный путь деятеля, столь строго ортодоксального в своих намерениях.