В догматике деятельность Златоуста скорее была популяризаторской, чем творческой; однако в литургической сфере он по традиции известен как сочинитель и новатор. Сложно точно определить его вклад в этой области. Носящая его имя Литургия, безусловно, была составлена намного позже. Тем не менее в его разносторонних трудах содержится множество деталей, по которым многое можно сказать о богопочитании и литургической традиции того времени, а в его учении о крещении и Евхаристии имеются важные свидетельства о богослужебных практиках и богословии конца IV в.[1091]

В этом отношении особенно важным является перевод на английский его «Огласительных гомилий», выполненный Харкинсом[1092]. В этом издании впервые в доступной форме соединены огласительные беседы из различных, частично пересекающихся собраний. В собрании трудов Златоуста, изданном Монфоконом (и перепечатанном в «Патрологии» Миня), содержится лишь две гомилии, произнесенные перед оглашенными. Другие гомилии были найдены и опубликованы Пападопуло–Керамевсом в России в 1909 г.; еще несколько бесед было обнаружено в монастыре Ставроникита на горе Афон и опубликовано Венгером в серииSources Chretiennesв 1957 г.[1093]

Удивительная особенность этих гомилий заключается в живом ощущении того, что крещаемые переходят на сторону Бога в Его противостоянии с диаволом. С этого момента они воины Христовы, а вера — это договор, заключенный с Богом через Духа. Вновь поступивший на службу должен ожидать ловушек и нападений со стороны врага; он должен быть бдительным и совершенно отречься от своих старых привычек. Его предостерегают от сферы мирского и ее специфических проявлений, которые постоянно приводили Златоуста в смятение — роскошь и объедение, дорогие украшения и косметика, театр и цирк, клятвы и суеверия. Моральные требования христианской жизни играют намного более важную роль, чем необходимость точных догматических утверждений. На примере этих гомилий отлично видно, что для Златоуста имело первоочередное значение; также мы находим здесь образцы его проповеднических методов, его совершенного владения библейской фразеологией, образностью и притчами.

Если перейти к теме нашей главы, то в его беседах, ставших теперь доступными, содержатся литургические свидетельства той же степени важности, что и в «Тайноводственных поучениях» св. Кирилла Иерусалимского[1094], при этом их датировка более надежна; поскольку довольно ясно, что они восходят к антиохийскому периоду жизни Златоуста, почти наверняка к 388—390 гг. Помимо того что в них содержатся достаточно подробные сведения о богослужебных обрядах, практиковавшихся в то время, они служат подтверждением строгого реализма, который уже ранее отмечался как характерный для отношения Златоуста к таинствам. Крещение — это не просто освобождение от греха, а обновление и преображение[1095]; таким образом, Златоуст подчеркивает, что при этом происходит скорее действительное, чем символическое воспроизведение (Креста, смерти и воскресения). Евхаристические дары — это не просто освященный хлеб и вино, символизирующие Плоть и Кровь Христа; ведь «Диавол убегает восвояси, видя того, кто возвращается от трапезы Господней и чьи уста и язык обагрены пречестной Кровью»[1096]. Златоуст часто подчеркивал, что евхаристические хлеб и вино действительно составляют тело и кровь Христа, приносимого на жертвеннике в качестве страшной и священной Жертвы.Водном месте[1097]он делает попытку объяснить парадокс, заключающийся в том, что Христос, умерший некогда за всех, един, а с другой стороны, Евхаристия повторяется бесчисленное количество раз. Сам факт, что это представляло собой проблему, является показателем свойственного Златоусту положения, что в Св. Дарах действительно присутствует Христос и что это приношение есть подлинная Жертва. Тем не менее, столкнувшись с явной проблемой соотношения Креста и Евхаристии, Златоуст утверждает, что евхаристическое приношение есть та же самая, а не иная Жертва, и даже не повторение изначальной Жертвы. Фактически ему пришлось прибегнуть к объяснению, согласно которому «мы совершаем воспоминание Жертвы», и хотя словоanamnisisявляется более сильным, чем его английский эквивалент, и несет на себе значение реалистической репрезентации, тем не менее неизбежно возникает ощущение, что данное объяснение более умеренное, чем те убедительные выражения, которые он употребляет в других местах. Язык Златоуста оживает, когда ясно ощущается благочестие и энергия его христианской жизни; точные догматические определения бледнеют перед выразительными картинами и яркими увещеваниями.