Чтение гомилий Златоуста — более чем всех прочих образцов святоотеческой литературы — дает яркий образ наполовину христианизированной аудитории[1098], столь человеческой и живой, восприимчивой к выразительным образам и притчам, которая ценит умные беседы, но, с другой стороны, увлечена популярными развлечениями ранневизантийской городской жизни. Паства Златоуста включала в себя людей из всех слоев общества, в том числе женщин и рабов. Создается впечатление, что это толпа, исполненная непостоянства, теряющаяся без руководства, легко сбиваемая с верного пути, способная на бунты и поджоги, но также и на уважение и почитание героев. Исследователи общества и культуры этой эпохи обращаются прежде всего к Златоусту, чьи сочинения для них предоставляют богатейший материал. Его беседы наполнены восхитительными штрихами и содержательными отступлениями: остерегайтесь карманных воров в то время, пока внимание ваше поглощено проповедью! Также в них можно видеть отражение плюралистического городского общества, например, Антиохии — в центре внимания попеременно оказываются евреи, язычники и разнообразные группы христиан[1099].

До нас дошло некоторое количество бесед, связанных с особыми событиями в жизни пути Златоуста. Первая его проповедь после рукоположения, а также проповеди, произнесенные до и после его первого краткого изгнания, интересны для характеристики его личности. Иные связаны с общественными событиями, как, например, две проповеди, произнесенные в Константинополе по случаю низложения царедворца Евтропия. Но наиболее известный цикл, нагляднее всего изображающий население Антиохии и отношение Златоуста к нему, — это двадцать одна беседа «О статуях»(De statuis)[1100]. Именно они обеспечили славу тогда еще молодому священнику. Как сообщают не только церковные историки, но и Ливаний, в 387 г., узнав о введении дополнительных налогов, жители Антиохии подняли бунт и среди прочего разбили статуи членов императорской семьи. Опомнившись, они помчались в церковь, страшась возмездия за такое оскорбление императорской семьи. Епископ Флавиан отправился к императору, взяв на себя труд ходатайства, а пока жители ожидали новостей, Златоуст день за днем утешал их и беседовал с ними с кафедры, призывая их к подаянию, к изменению своего образа жизни и упованию на Бога. Он порицает их за недовольство денежными взысканиями, которые требовали уполномоченные императором лица. Наконец, он приводит волнующий рассказ об успешных переговорах Флавиана с императором. Златоуст оказался на высоте и справился с возникшей ситуацией; такие беседы заставляют прежде всего оценить его качества проповедника и пастыря.

Дошедшие до нас сочинения Златоуста — это в основном проповеди — в том числе проповеди, произнесенные по особому случаю, проповеди на литургические праздники, похвальные слова о святых и мучениках, проповеди на различные темы — против театра, о благотворительности; однако большинство сохранившихся бесед — это циклы гомилий экзегетического содержания, охватывающие книги Бытия и Псалмов, касающиеся книги Исаии, Евангелий от Матфея и Иоанна, Деяний и всех Павловых посланий (которые, как считал Златоуст, включали и Послание к евреям). Не вполне ясно, как записывались и издавались эти сквозные комментарии, имеющие форму гомилий. Отсутствие в них указания на место произнесения привело Бауера[1101]к выводу, что, в отличие от прочих бесед, которые записывались стенографами по мере произнесения, экзегетические гомилии были сочинены и изданы самим Златоустом как своего рода литературные комментарии в гомилетической форме. Однако такие выводы оказываются неудовлетворительными в случаях, когда материал содержит спонтанные отступления или указания на место произнесения; также неприменим такой подход для тех мест, где, как представляется, не соблюдена структура вследствие того, что проповедник сочиняет речь в ходе самой проповеди[1102]. В случае гомилий на Бытие, по–видимому, имеются два издания первых восьми бесед: в соответствии с принятым объяснением один текст был записан стенографами, а другой — издан в качестве более официальной и литературной версии. Некоторые шероховатости в тесте, а также отступления, касающиеся внезапных отвлекающих факторов, таких, как пономарь, зажигающий светильники, характерны для одной версии больше, чем для другой. Возможно, этот случай в некоторой степени объясняет, как соотносятся проповеди Златоуста на библейские книги и та письменная форма, в которой эти экзегетические гомилии в основном сохранились.

Отдельные гомилии обычно распадаются на экзегетические и увещевательные части, при этом в последних акцентируются любимые Златоустом нравственные темы; безусловно, увещевательные разделы основываются скорее на его проповеднической деятельности, а не на литературной. В самом деле, для современного читателя наиболее неожиданной особенностью бесед Златоуста представляется их хаотическая форма — заключительное увещевание зачастую продолжительно, и обычно мало связано с экзегетической частью. Иногда он охватывает несколько тем в своих продолжительных, не относящихся к делу отступлениях. Темы повторяются снова и снова: например, было подсчитано, что в девяноста гомилиях на Матфея он сорок раз говорит о подаянии милостыни, тринадцать раз о бедности, более тридцати раз о жадности и около двадцати раз о неправедно приобретенном или используемом богатстве[1103]. По–видимому, его критиковали за это при жизни, поскольку он подчеркивает, что каждодневно проповедует милостыню и любовь к ближнему по той причине, что паства обнаруживает мало признаков усвоения этого урока[1104], и оправдывает свою привычку многочисленных переходов с одной темы на другую тем, что, подобно врачу, он не считает одно и то же лекарство подходящим для всех своих пациентов[1105]. Учитывая подобные комментарии, мы едва ли можем рассматривать эти экзегетические гомилии как чисто литературные творения Златоуста, отделенные от его постоянных проповеднических задач.

Эти гомилии не имеют равных по значимости, которую они представляют для изучения того, каким библейским текстом и какими экзегетическими методами пользовались в то время в Антиохии и Константинополе[1106]. Как и прочие экзегеты антиохийской традиции[1107], Златоуст отвергает аллегорические полеты фантазии и толкует текст настолько буквально, насколько это возможно. Его основная цель — установить и прояснить значение текста для своей паствы, указать, где должны находиться знаки препинания, объяснить сложные слова или фразы, выявить смысл, исходя из контекста или из употребления этих выражений в других местах. Он согласен с тем, что многое в Ветхом Завете относится к сфере мирского, и даже безнравственного, и воспринимать это нужно как историю, а не символы, как буквальные (хотя и временные) заповеди, а не духовные установления в завуалированной форме. В самом деле, он считает общим законом Свящ. Писания то, что если где–то сокрыта аллегория, то здесь же дается и ее толкование, что умеряет свойственную аллегористам безудержную страсть к толкованию без всякой системы или порядка. И все же он признает наличие метафор и символов, рассматривая Свящ. Писание как высший акт Божественного снисхождения, как текст, в котором содержится Божественная педагогика[1108]. Видеть в Ветхом Завете пророчества о новозаветных событиях — это не аллегоризация, а признание гласа Божиего: в Псалмах подтверждается Божество Христа, поскольку в них запечатлены мессианские элементы, которые оставались прикровенными до тех пор, пока их исполнение не стало явным.

Понимание Златоустом Свящ. Писания соответствует взгляду клирика IV в., рассматривающего библейский текст как Божественное откровение, чудесным образом данное человечеству, несмотря на его варварство, несмотря на скудный разум св. писателей — ведь ап. Павел, например, был лишь простым изготовителем палаток![1109]В связи с этим еще более примечательно отношение Златоуста к Павловым посланиям как к написанным «по случаю», в которых отражены попытки ап. Павла справиться с проблемами пастырского характера; следует отметить, что он пытается понять частные детали, вызывающие затруднения, объяснить состояние ума автора, показать цели и намерения апостола в конкретной ситуации, а также подчеркивает способность ап. Павла к адаптации к различным ситуациям[1110]. Более того, обращение к замыслу апостола дает критерий для выбора в случае конфликта интерпретаций: то, что больше соответствует образу мыслей ап. Павла, имеет преимущество над тем, что основано лишь на внимании к словам. В кратких содержаниях Златоуст стремится проследить ход рассуждений апостола. Безусловно, сюда вторгаются и проблемы современной ему эпохи: как только речь заходит о христологических местах, предметом экзегезы Златоуста беспрепятственно становятся опасные ереси, угрожающие его пастве; а ап. Павел должен был учить посленикейскому богословию, поскольку он писал слова Духа, имеющие острие, как у меча, отточенного с обеих сторон[1111]. В то время Златоуст едва ли мог подходить к вероучительным вопросам как–либо иначе. Когда же он доходит до мест, где речь идет о христианской жизни или о призыве следовать за Христом, тогда он обретает способность говорить с глубокой страстью и с удивительной проницательностью о том, какие задачи ставят перед нами евангельские изречения, и о том, сколь глубока вера ап. Павла в спасающую милость Божию.

Изучение наследия Златоуста осложняется серьезными проблемами текстуальной критики, которые возникли во многом из–за его исключительной славы оратора, святого и мученика. Прежде всего, ему было приписано множество подложных сочинений, которые переписывались в рукописях; к тому же его именем обозначено огромное количество фрагментов в катенах и флорилегиях. Задача по выявлению подлинных текстов далека от своего завершения. Обильная рукописная традиция сама по себе представляет затруднение от своего избытка (Бауер насчитал около двух тысяч рукописей, а современные исследователи полагают, что общее число их составляет где–то между тремя и четырьмя тысячами). Кроме того, имеется много древних переводов его трудов, которые тоже зачастую вызывают вопросы об аутентичности. Вследствие этого полное критическое собрание его трудов еще не издано[1112].

В ходе нашего обзора были упомянуты многие из наиболее важных подлинных трудов Златоуста; впрочем, исчерпывающий список следует искать вClavis Patrum Graecorum.Даты написания некоторых сочинений определяются точно, а для иных это затруднительно; оспариваются даже критерии отнесения гомилий к тому или иному периоду[1113]. Многие из письменных трактатов, по–видимому, были написаны рано — это ясно в отношении сочинений о монашестве, девстве и священстве. Гомилии охватывают годы его священства и епископства — обычно считают, что беседы на Деяния, Послания к колоссянам, фессалоникийцам и евреям относятся к Константинопольскому периоду. После ссылки характер литературной деятельности Златоуста вновь поменялся, и он продолжал оказывать влияние в основном через переписку. Сохранилось около 236 писем, из которых можно видеть, как он проявляет заботу о более чем ста различных людях. В переписке Златоуст поддерживал миссионерские начинания, а также пытался представить свое дело для рассмотрения папе Иннокентию. Таким образом, его переписка отнюдь не безынтересна.

В наиболее личном ключе он писал к богатой диаконисе Олимпиаде[1114], которая ранее общалась с ним в ходе масштабной благотворительной деятельности в Константинополе; Палладию пришлось защищать ее, как и Златоуста, в связи с делом «Длинных братьев». В этих письмах Златоуст, конечно, привержен риторическим условностям, которым он был очень хорошо обучен. Но в то же время здесь присутствует личный оттенок, и строгий аскет открывает свои человеческие чувства. В драматическом тоне он описывает свои физические страдания; он прямо признает, что ему не хватает бесстрастия (απάθεια). Однако впечатляет, что он сосредоточен не на своих личных трудностях, хотя они были весьма тяжелы, а на беспокойстве об Олимпиаде. Ее «малодушие» (άθυμία) он считает вопросом очень серьезным. Страдание может стать «великим сокровищем», если его правильно воспринимать. Его слова имеют еще большую силу, в связи с тем, что он и сам перенес отверженность, болезнь и физические трудности. В образе мыслей, который он демонстрирует в письме, особенно примечательно тонкое сочетание стоических и христианских мотивов. Как стоик, Златоуст считает физические страдания лишь внешними и призывает Олимпиаду быть подобной скале посреди бури или несокрушимой крепости. Впрочем, он приводит в пример библейских персонажей, в частности Иова и ап. Павла, а в качестве главного примера, направленного на ее поддержку, он говорит о претерпевании самим Христом оскорблений и отвержения. Рекомендуемая им позиция не сводится к стоическому бесстрастию (άπάθεια), а подразумевает прославление и восхваление Бога среди невзгод, воспоминание о Его φιλανθρωπία, Его любви и заботе о человечестве.

Многие жизнеописания Златоуста неизбежно носят сходство с агиографическим материалом; чем больше читают его сочинения, тем больше восхищаются его проповедническим мастерством. Если даже его стиль и метод составления проповедей нам не по вкусу, тем не менее в его эпоху они представляли собой наиболее эффективный способ коммуникации. Неудивительно, что большие собрания его экзегетических бесед тщательно сохранялись и регулярно читались в Церкви грекоговорящего мира. То, как блестяще он использовал традиционные софистические методы в сочетании с гибкостью и самобытностью, едва ли мог кто–либо повторить — он считается чистым аттицистом[1115]; также примечательно его понимание христианского учения в соответствии с ситуацией его времени. Он пытался призвать испорченное, официально бывшее христианским общество к нормам, проповеданным в Евангелии, причем наиболее часто встречающиеся у него мотивы вращались вокруг социальных вопросов богатства и собственности. Неизбежно, что он говорит языком прошлого, а труды его представляются значимыми для эпохи давно минувшей, однако его живая образность, в совокупности с любовью и пониманием Библии и заблудших человеческих сердец, сообщает его сочинениям актуальность и непреходящую ценность. Христианство не есть всего лишь набор вероучительных положений, о которых можно спорить, но образ жизни, и Златоуст никогда об этом не забывал.