Сохранившиеся тексты Нестория ставят ряд интересных вопросов. Во–первых, возникает вопрос о том, насколько он последователен; честное ли описание спора дает Несторий в своей апологии, или же, будучи епископом Константинопольским, он действовал более вызывающе, чем впоследствии готов был признать? Изменил ли он свою позицию, внес ли в нее уточнения за годы, проведенные в раздумьях? Далее, еще один важный вопрос: действительно ли размышления Нестория были следствием тщательного метафизического анализа, или же он просто был сбит с толку и рассуждал непоследовательно? И, наконец, вопрос о его личности: кем был Несторий на самом деле? Как смиренный монах уживался в нем со своевольным епископом Константинопольским? Очевидно, эти вопросы необходимо рассмотреть не только в свете собственных утверждений Нестория, но также на основании того впечатления, которое он производил на своих современников, одним из которых был церковный историк Сократ.

Сократ считает[1375], что низвержение Нестория стало следствием его конфликтного характера. Сразу же после своего посвящения он публично произнес: «Царь! Дай мне землю, очищенную от ересей, и я за это дам тебе небо; помоги мне истребить еретиков, и я помогу тебе истребить персов». Затем он стал инициатором жестокого преследования еретйков в столице и в Малой Азии; он приобрел прозвище Пожар, после того как часовня ариан была разрушена в результате поджога. По оценке Сократа, низвержение Нестория было вполне заслуженным: как гласит поговорка, «для пьяницы всегда будет вино, а для сварливого — предмет ссоры».

Согласно Сократу, вероучительные обвинения против Нестория не имели под собой оснований:

«Прочитав изданные Несторием сочинения, я нахожу его человеком несведущим и буду говорить о нем откровенно… Мне кажется, Несторий не подражал ни Павлу Самосатскому, ни Фотину, да и не называл Господа совершенно простым человеком. Он боялся, как пугала, одного названия Богородицы, и это с ним случилось от крайней необразованности. Будучи от природы красноречив, Несторий считал себя образованным, а на самом деле не имел никакой учености».

Итак, суждение Сократа основывается на том, что Несторий не потрудился исследовать Свящ. Писание и святоотеческие источники на предмет употребления терминаБогородицапо отношению к Деве Марии; если бы он сделал это, то нашел бы этот термин в трудах Оригена и других, как утверждает Сократ. Однако, «ослепленный своим даром слова, он не показывал внимания к древним, но предпочитал всем самого себя».

Склонность Нестория действовать поспешно и его чрезмерную уверенность в своем положении едва ли можно оспаривать. Надменный тон, который он демонстрирует при обращении к римскому епископу в сохранившихся посланиях, его общая бестактность, проявившая себя во внимании к некоторым западным последователям Пелагия, осужденного в Риме несколько лет назад, — все это предполагает, что он позиционировал себя единственным судьей еретиков и не был расположен принимать советы или терпеть вмешательство со стороны других патриархов. Он проявлял упрямство и импульсивность в споре и был склонен к резким утверждениям, которые легко было истолковать неверно. Сам он признает, что сделал замечание о том, что не должно называть Бога двухмесячным или трехмесячным младенцем[1376]. Простые верующие реагировали на подобные заявления так же, как и на его отказ именовать Деву МариюБогородицей,а это и было тем «пугалом», вокруг которого вращался спор.

Мы имеем разные сообщения о том, как вопрос применения этого наименования по отношению к Деве Марии вызвал конфликт. Как утверждает Сократ, Несторий выступил против имениБогородица, поскольку поддерживал пресвитера Анастасия, выходца из Антиохии, состоявшего в его окружении. Это предположение согласуется с тем, что мы находим в проповедях Нестория, где он делает резкие выпады против имениБогородица.Однако сам Несторий заявляет[1377], что он не начинал противостояние, а был втянут в него враждующими группами в Константинополе; в основе происходивших событий лежал аполлинаристский спор: одни именовали Деву Марию «Матерью Бога», другие — «Матерью человека», и каждая группа объявляла другую еретиками. Одних обвиняли в манихействе и аполлинаризме, других — в следовании учениям Фотина и Павла Самосатского. Несторий допросил представителей обеих групп и выяснил, что первые не отрицали человечества Христа, а вторые — Божества. Поэтому он принял компромиссное решение — оба наименования допустимы с некоторыми оговорками, однако, во избежание затруднений, лучше использовать терминХристородица.Как он сообщает, враждовавшие группы примирились и все были довольны. Проблема осталась открытой лишь из–за вмешательства внешних лиц, например св. Кирилла. Некоторые места из первой проповеди Нестория действительно позволяют предположить, что незадолго до этого в присутствии Нестория происходил спор по поводу вопроса, следует ли называть Деву МариюБогородицейилиЧеловекородицей(άνθροποτόκος)[1378]; таким образом, его рассказ находит некоторое подтверждение в источниках того времени, когда происходил спор. Тем не менее сообщаемые им сведения не совсем совместимы с тем фактом, что в его проповедях наименованиеБогородицаполностью исключается. Кроме того, и все остальные, по–видимому, понимали его именно так. Поэтому получается, что Несторий решительно выступал против этого наименования, несмотря на то, что он говорил об этом позже. Впрочем, есть некоторые оснований считать, что даже в ходе спора он готов был принять этот термин с некоторыми оговорками: в послании к папе он признавал, что этот термин допустим[1379], и в послании к св. Кириллу он также сообщает, что ничего против него не имеет: «Только не делайте Деву богиней»[1380]. Нестория беспокоило не столько само наименованиеБогородица, сколько богословские следствия его неосторожного применения; оно легко могло повлечь за собой множество недопустимых выводов. Лишь с большой осмотрительностью и рассуждением можно говорить о том, что Бог родилсй, страдал и умер. Опрометчивые утверждения в области вероучения могут привести к различного рода еретическим ловушкам. Далее с присущей ему решительностью Несторий переходит к обвинениям.

Когда много лет спустя Несторий писал «Книгу Гераклида», он по–прежнему был уверен в своей правоте. Он подчеркивает, что его позиция не изменилась[1381]. Он выражает радость по поводу того, что Бог воздвиг других людей для защиты истины[1382]. Возможно, стоит связать его кажущуюся самоотверженность ради торжества истины с его более ранней деятельностью по установлению истины, в рамках которой он вел себя бесцеремонно. В обоих случаях он стремится к тому, чтобы не допустить богохульства и установить должное почитание Бога; в «Книге Гераклида» он по–прежнему считает, что борется с арианством и аполлинаризмом в неосторожных высказываниях св. Кирилла. Как бы то ни было, оказывается, что в ходе конфликта он был неопытен, политически некомпетентен, проявлял излишнюю страстность, бестактность, был нечувствителен к мнению народа. До некоторой степени он, возможно, сам навлек на себя осуждение на Эфесском Соборе[1383]. По–видимому, Сократ метко указал на проявления некомпетентности Нестория.

Но насколько последовательно и разумно его собственное учение? Сократ обходит его стороной, считая пустым и беспочвенным. Следует ли принять его суждение?