Арий был уроженцем Ливии, но местом его постоянного жительства стала Александрия. К тому времени когда его взгляды стали вызывать дискуссии, то есть возможно, но не наверняка — около 318 г.[197], он служил в городе как священник относительно высокого ранга и его проповеди, по–видимому, привлекали множество последователей. Созомен намекает, что до этого у него были связи с мелетианами — группой схизматиков, отколовшейся от епископа Петра во время Великого гонения, но есть серьезные основания сомневаться в этом[198]. Вероятно, он был рукоположен в диаконы Петром, сделан священником его преемником Ахиллой и поначалу вызывал глубокое уважение у епископа Александра[199]. Сократ заявляет, что Арий стал высказывать свои взгляды в связи с произнесенной св. Александром проповедью, в которой он усмотрел опасность савеллианства[200]. Однако существующие данные свидетельствуют о маловероятности того, что св. Александр активно способствовал началу полемики, даже если он неосознанно подтолкнул к ней — скорее он неохотно вовлекся в спор, когда стало очевидно, что взгляды Ария вызывали значительный раскол в Церкви. Согласно Руфину, св. Александр был «кротким и миролюбивым человеком»[201], и есть свидетельства о том, что он приложил все усилия, чтобы обеспечить Арию возможность быть выслушанным; это отражено в рассказе Созомена о его колебаниях между противоположными взглядами, выражавшимися его клиром[202], и современных обвинениях в нерешительности и чрезмерной снисходительности.

Таким образом, на этом этапе мы можем воссоздать образ мягкого и терпимого епископа, постепенно вынуждаемого выступить против популярного проповедника, чьи спорные взгляды находили все большую поддержку у части общины. Постоянные трудности с поддержанием единства в александрийской Церкви — это возможный более широкий контекст этой истории[203]. Распространение идей Ария среди простого народа стимулировалось сочинением «корабельных, мельничных и путевых» песен[204]. Собор египетских епископов в конечном счете отлучил Ария, который вслед за этим стал объезжать важнейшие восточные епархии, сплачивая своих сторонников[205]. Евсевий Никомедийский стал его самым упорным и влиятельным защитником, а Евсевий Кесарийский позволил ему проповедовать.

Именно к этому периоду относятся самые ранние доступные нам свидетельства о взглядах Ария. Св. Епифаний сохранил несколько написанных им посланий и сообщает, что до его времени дошло семьдесят посланий св. Александра его собратьям епископам на Востоке[206]. Первое из известных нам посланий Ария[207]— это обращение к Евсевию Никомедийскому, написанное перед отъездом из Египта, где он жалуется, что был отлучен за свое утверждение, что у Сына было начало, тогда как у Бога нет начала. Арий противопоставляет свою позицию точке зрения св. Александра, который преследует его за отказ проповедовать вечное рождение Сына. Второе послание Ария адресовано св. Александру[208]и обычно датируется временем его пребывания в Никомедии[209]. Это εκθεσις πίστεως («Изложение веры»), открытое письмо, содержащее общую формулировку его позиции. Он заявляет, что излагает веру праотцев, тщательно подчеркивая свои полномочия и строя аргументацию на положениях строго монотеистического характера: только Бог нерожден (άγέν[ν]ητος)[210], только Он вечен, только Он не имеет начала, только Он истинен, только Он обладает бессмертием, только Он мудр, только Он благ, только Он самовластен. Сын не совечен Отцу, но Бог предшествует всем вещам, будучи Монадой и Началом всего. Арий апеллирует к св. Александру, замечая, что все это не отличается от той веры, которой он научился у него, своего епископа, и заявляет, что ничуть не меньше св. Александра осуждает ошибки савеллиан и адопциан. Изложение взглядов св. Александра здесь несколько отличается от приведенного в более раннем обращении к Евсевию, но это, конечно, не выходит за рамки того, что следует ожидать в таких обстоятельствах. Первое письмо было написано в пылу гнева из–за отлучения, второе — это призыв забыть разногласия и признать то общее, что у них есть.

С другой стороны, два послания св. Александра к его собратьям епископам, сохраненные Сократом и Феодоритом, показывают, что этот епископ остался тверд в осуждении Ария, однажды убедившись в его заблуждении и непримиримости. Первое[211]содержит составленное самим св. Александром краткое изложение учения Ария, которое в целом подтверждает впечатление, получаемое из его собственных сохранившихся сочинений; второе[212]предостерегает ряд епископов за пределами Египта против Ария и его последователей, обвиняя их в том, что они прикрывают свою тлетворную доктрину чересчур убедительными и искусными рассуждениями, и нападая на некоторые из типичных арианских утверждений.

Дальнейшая история хорошо известна. Константин был вынужден вмешаться и на Первом Вселенском Соборе в Никее большинство осудило Ария и приняло Никейский Символ. Однако замешательство Евсевия Кесарийского, замешательство, вполне очевидное в его объяснительном письме к своей родной Церкви[213], показывает, что даже в это время имели место дурные предчувствия. Конфликт должен был разгореться заново. Лишь немногие отказались принять Ария, когда Константин вернул его из ссылки и предпринимал попытки его восстановления в сане священника. В ходе этих переговоров Константин добился от Ария исповедания веры — письма, где был просто сформулирован Символ веры, написанный бесхитростными библейскими фразами и избегающий всех спорных выражений. Сократ и Созомен[214], сохранившие это письмо, расходятся в том, потребовали ли его у Ария до того, как ему было позволено вернуться, или перед Собором в Тире 335 г. Спустя всего год после Собора Арий умер[215].

Литературное значение Ария отвергалось исследователями как несущественное[216]. Это правда, что за исключением вышеупомянутых посланий мало что сохранилось, но использование им стихотворных форм, может быть, не лишено значения для истории гимнографии[217]. Некоторые из уже упоминавшихся песен для народа могли быть включены в его единственное сочинение — «Талия» («Пир»). Из него дошли только цитаты, приводимые его противниками с целью опровержения выраженных в них взглядов; текст был утрачен, должно быть, очень рано, поскольку после св. Афанасия и Маркелла Анкирского никто не цитирует ничего, кроме стандартных арианских формул. Реконструкция этого сочинения оказалась практически невозможной, так как св. Афанасий, наш главный источник по двум ключевым фрагментам[218], хоть и приводит некоторые дословные цитаты, зачастую, по–видимому, пересказывает, подбирает разрозненные примеры, вырванные из контекста, а некоторые цитаты настолько расплывчаты, что остается под сомнением, всегда ли его источником является «Талия». Более того, св. Афанасий открыто выражает презрение к этому тексту как к подражанию непристойным застольным песням египтянина Сотада и обвиняет Ария в том, что тот «выплясывает и выигрывает свои хулы на Спасителя»[219], хотя, возможно, этому едва ли взвешенному суждению не стоит доверять. Некоторые цитаты, как кажется, указывают на то, что сочинение действительно было написано в стихотворной форме — первые семь строк предполагают наличие акростиха, — но метрическую форму оказалось трудно установить. Некоторые исследователи прибегли к предположению, что сочинение в целом не имело метрической формы, но, возможно, содержало формальную аргументацию и экзегезу[220]. Вероятно, Арий изложил на бумаге свои еретические взгляды в этой довольно необычной форме, когда гостил у Евсевия Никомедийского, хотя такая интерпретация имеющихся данных была оспорена[221].

Несмотря на значительное письменное наследие, сохранившееся от противников Ария, наши познания относительно его оригинального учения, его источников и влияний на него ограничены. Церковные историки V в. создают впечатление, что он был превосходным диалектиком и впал в заблуждение вследствие собственных логических способностей[222]. Из этого обычно делался вывод, что Арий просто пытался разработать логические следствия своих философских предпосылок.

Согласно общепринятой трактовке, Арий исходил из тезиса, что сущностным атрибутом Бога является то, что Божественное бытие непроизводно (άγέν[ν]ητος); Сын был рожден (γεννητός), и этот производный статус означает, что Он сущностно отличается от истинного Бога. Поэтому Он должен быть творением, хотя, согласно традиционным формулировкам, Он был первым и величайшим из Божиих творений, не таким, как остальные твари в творении, но тем деятелем, при посредстве которого все остальное творение было сформировано. Поскольку Он был творением, Он не был непогрешим и бесстрастен; более того, будучи иным, чем Отец, Он не мог знать Его совершенно и безошибочно. Именно эти выводы обнаружили, до каких крайностей довела Ария его логика. По свидетельству св. Александра, ариане даже были готовы допустить, что Слово Божие, пусть фактически и безгрешное, могло бы пасть, подобно диаволу. Противники Ария соответственно утверждали, что его теории подрывают самые основы христианского благовестил об искуплении и откровении непосредственно через само Слово Божие и низводят Господа, которому они поклонялись, на уровень полубога или демона. Таким образом, согласно распространенной оценке, Арий руководствовался скорее логикой, чем верой, его монотеизм был скорее философским, чем основанным на Свящ. Писании, и, по словам его современников, был не лучше язычества. Поллард сформулировал это следующим образом: Арий превратил «живого Бога Библии» в «Абсолют философских школ»[223]. Некоторые продолжают подчеркивать логические основания позиции Ария: Барнард пришел к заключению, что Арий с «безжалостной логикой» скомпоновал систему из различных неоформившихся идей[224]; и Уильямс после тщательного исследования философии Ария полагает, что аргументация последнего была подчинена логике, которую можно выразить в трех силлогизмах.

1. Логос Бога есть разумное основание мира; это разумное основание не имеет существования, независимого от мира; поэтому Логос не существует до творения.

2. Бог Отец есть абсолютное единство, тогда как Бог Сын есть множество; но нельзя сформировать понятие об абсолютном единстве, не привнося в него множество (то есть не мысля его как нечто противоположное представляющему субъекту); поэтому у Сына не может быть какого–либо понятия о сущности Отца. Стоит отметить, кстати говоря, что апофатизм Ария резко отличает его от неоариан, которые верили, что Бог Отец совершенно прост и постижим.

3. Логос существует как субъект, отличный от Отца; определяющие характеристики одного субъекта не могут разделяться другим; поэтому Божественные атрибуты, традиционно относимые к Сыну, должны быть верны применительно к Нему в ином смысле, чем тот, в котором они верны применительно к Отцу.

Однако представление о том, что Арий руководствовался скорее космологическими или логическими соображениями, чем каким–либо пониманием спасения во Христе, остается под вопросом; ибо Спаситель, действительно встретивший и преодолевший настоящие искушения, которым, как «изменчивый» (τρεπτός), Он мог бы поддаться, но над которыми Он тем не менее восторжествовал «по благодати» (κατά χάριν), обладает некоторыми сотериологическими преимуществами над Божественным существом, торжествующим волей–неволей[225]. Рассмотрение этой возможности привело к некоторым неожиданным результатам: был выдвинут тезис, согласно которому изучение основной направленности аргументов, использовавшихся противниками Ария, подтверждает обнаруженные в сохранившихся фрагментах свидетельства того, что его взгляды, в какой бы форме они ни были выражены, в сущности,возниклииз такого рода сотериологических соображений[226]. Суть полемики между Арием и его противниками касалась природы сыновства, причем ариане настаивали, что Сын был Сыном по благодати и благодаря послушанию по той причине, что наше спасение зависит от Его тождественности нам. «Христу свойственны совершенно те же ограничения, что и нам (воление, выбор, усилия, страдание, совершенствование), а также совершенно те же преимущества и успехи… Ариане проповедовали не умаление Сына, но возвышение верующих до полного и равного состояния сыновства»[227]. Спорные вопросы носили не столько тринитарный характер, как предполагалось в старых учебниках, сколько сотериологический, этический и христологический.

Вполне может оказаться, что в отвержении стандартных оценок Ария такого рода новые трактовки его богословия и его мотивов заходят слишком далеко, но для сомнений в традиционной характеристике арианства как языческого и философского искажения христианской истины есть и другие основания. В конце концов, сбивающее с пути влияние философии — слишком распространенный мотив в христианской полемике: если можно было установить, что оригинальные идеи являются результатом неподобающего смешения с философскими школами, их приверженцев риторически клеймили как любителей нововведений. Таким образом, этого обвинения следовало ожидать, но в качестве суждения о подлинных намерениях Ария оно плохо согласуется с рядом очевидных фактов.

1. Его позицию можно представить как полностью основанную на Свящ. Писании: это его противники на Никейском Соборе были вынуждены принять небиблейский, философский термин «единосущный», чтобы отвергнуть его взгляды[228]. В течение своей карьеры он доказал, что может без малейших трудностей принимать Символы веры, сформулированные традиционным библейским языком.

2. Полемика с Арием вращалась вокруг ряда ключевых библейских текстов, и часто, чтобы противостоять его позиции, его противники были вынуждены предлагать весьма натянутые толкования. Поэтому некоторые исследования весьма серьезно отнеслись к той возможности, что отправной точкой для взглядов Ария было скорее Свящ. Писание, чем философия. Буларан[229]обратил внимание на замечание Феодорита, что Арию было вверено толкование Свящ. Писания, а также на заявление св. Илария, что основное учение Ария о существовании только одного Бога восходит к Моисею. По утверждению некоторых исследователей, характер учения Ария предполагает не какую–либо текущую разновидность философского монотеизма, но ведшийся в христианских кругах экзегетический спор о статусе Логоса. Арий придерживался буквального толкования тех текстов, которые приписывали Сыну Божиему процесс совершенствования и человеческие слабости, и нашел тому подтверждение в Ин 14: 28: «Отец Мой более Меня». Он принимал традиционный взгляд, что Премудрость из Притч. 8 тождественна Логосу, и на основе стиха 22 заключал, что Логос был творением Бога.

Разумеется, Арий использовал некоторые философские термины, например «Монада» и άγέν[ν]ητος. Но тогда так поступали все. Ряд исследований философии Ария сходятся в демонстрации того, что, в отличие от позднейших ариан–софистов Аэция и Евномия, Арий вряд ли сам привнес философские мотивы в свое богословие; скорее он унаследовал их из самой христианской традиции. Барнард[230]показал важные связи между мыслью Ария и раннего апологета Афинагора, а Стид[231]утверждает, что «Арий скорее основывается на платонической традиции, развивающейся внутри Церкви, чем олицетворяет насильственное вторжение чуждой философии». Однако Уильямс находит у Ария постплотиновский разрыв с более ранним христианским платонизмом, выделяя элемент радикализма на фоне его, по существу, консервативных намерений[232]. Все более решающим для оценки его вклада становится сложный вопрос о предпосылках, из которых он исходил.

Относительно того, каковы были эти предпосылки, имела место серьезная дискуссия. Древние противники Ария предполагали весьма неблаговидные источники, и некоторые исследователи согласились с тем, что их обвинения имели известные фактические основания. Окружное послание св. Александра обвиняет Ария в воскрешении ересей эвионитов, Артемона, Павла Самосатского и его последователя Лукиана; если принять это свидетельство, то отсюда вытекает, что в конечном счете идеи Ария происходили от знаменитого Павла Самосатского, еретического епископа Антиохии, через имевшую там место непрерывную традицию адопцианизма. Есть надежные свидетельства в пользу того, что Арий получил богословское образование в школе Лукиана Антиохийского; он обращается к Евсевию Никомедийскому как к «собрату лукианисту», а ученики Лукиана, включавшие ряд епископов по всему Восточному Средиземноморью, по–видимому, объединились в защиту Ария, когда противостояние стало очевидным. Однако на основе скудных данных, которыми мы располагаем, связь между Лукианом и Павлом Самосатским установить трудно; нам мало известно о действительной позиции Павла и практически ничего — об учении Лукиана[233]. Все наши сведения исчерпываются тем, что Лукиан был почитаемым мучеником и библеистом, по–видимому, внесшим важный вклад в формирование византийского текста Нового Завета. Буквализм Ария в толковании Свящ. Писания вполне может быть одной из черт, унаследованных из этих антиохийских связей, но имело ли арианство свои доктринальные корни в Антиохии, не так ясно.

Факт, однако, заключается в том, что можно проследить связи между взглядами Ария и ранних александрийцев, даже если мы не можем установить, что между ними существовала непрерывная или последовательная традиция. В учении о Боге Арий схож с Афинагором и Климентом, его субординационизму присущи элементы, совместимые с аспектами оригенистской традиции, его богословский метод был предвосхищен Дионисием Александрийским, а его библейский буквализм можно связать с епископом Петром[234]. Арий был виновен, возможно, не столько в принижении Сына, сколько в превознесении Отца; ибо, как показал Стид, он проповедовал (или по крайней мере допускал) иерархическую Троицу оригенистского типа — св. Афанасий умолчал об этом в своих собственных полемических целях, но это подтверждается реакцией Евсевия Кесарийского. Св. Афанасий делал акцент на том факте, что Арий причислял Логос к числу творений; тогда как Арий, вероятно, был более всего озабочен тем, чтобы избежать приписывания Богу физических процессов типа эманации или рождения — традиционный момент, ранее разработанный в полемике с гностиками. Таким образом, Арий последовательно высказывал то, что уже давно допускали многие христиане.

Созомен сообщает нам, что Арий положил начало этим дискуссиям «под видом благочестия и совершенного раскрытия понятий о Боге». Эти формулировки предполагают, что Арий был христианским учителем с честными намерениями, хотя намек на это замаскирован обвинением в том, что это был всего лишь предлог. Ссылка св. Александра на убедительные и искусные рассуждения Ария несомненно отражает тот факт, что его изложение христианской веры было привлекательным. В самом деле, популярность предложенного им библейского решения конфликта между монотеизмом и верой в Христа вне сомнения; и нет оснований сомневаться в искренности Ария. Его противники приписывали его популярность хитрости, но гораздо вероятнее, что она была реакцией на человека, увлеченно искавшего то, что, на его взгляд, было подлинным смыслом христианского исповедания. В Александрии существовала продолжительная традиция до некоторой степени независимых учителей, исследовавших способы толкования Библии, для того чтобы придать ей смысл в текущем философском контексте. Быть может, беда Ария состояла в том, что, на его взгляд, он по–прежнему мог вести себя как вдохновенный христианский учитель, даже ставя под вопрос взгляды своего епископа, в то время как это «школьное» христианство уступало место епископской власти и политической потребности в церковном единстве[235].

Но может быть, такая оценка приписывает Арию слишком много инициативы. Нет ничего невозможного в том, что он был просто несгибаемым консерватором, осмелившимся бросить вызов тому, что он считал нововведениями своего епископа, и привлекшим последователей просто потому, что он озвучил чувства множества других людей в связи с опасными изменениями в богословии. Если то, как Арий формулировал свои взгляды, и привело к постановке новых проблем, то противники арианства обнаружили, что им трудно найти формулу, которая действительно исключила бы его линию интерпретации, просто потому что он всерьез притязал на то, что выступает от лица традиции; он искренне верил, что утверждает «веру наших праотцев». Может быть, как и Евсевий, он был главным образом озабочен «монотеизмом и нравственностью»[236]. Если эта оценка верна, тогда сам по себе Арий не был ни «образцовым еретиком», ни любителем ставить вопросы; скорее он был реакционером, довольно буквалистски настроенным консерватором, который апеллировал к Свящ. Писанию и Преданию как фундаменту своей веры.

Для дальнейшего чтения

Gregg, Robert and Dennis Groh, 1981. Early Arianism: a View of Salvation, Philadelphia: Fortress Press.

Williams, R. D., 1987. Arius: Heresy and Tradition, London: Darton, Longman & Todd.