В самом деле, благость и щедрость Божии, Его милость и человеколюбие (φιλανθρωπία) — это постоянная тема проповедей Златоуста. Он был любим простым народом за то, что остроумно критиковал фарисействующих и порицал благоденствующих и равнодушных, а беднякам и грешникам говорил о милости доброго и любящего Отца. Контраст между его строгими нормами и открытым приятием кающихся отмечался уже Сократом Схоластиком. Излагая житие св.

Иоанна, Сократ постоянно подчеркивает чрезмерную суровость, с которой тот пытался искоренить зло в Церкви, а в конце он замечает следующее:

«Удивляюсь, почему при таких подвигах воздержания он в своих беседах учил пренебрегать воздержанием. Так, несмотря на то, что на Соборе епископов постановлено было, чтобы от падших после крещения только однажды принимаемо было покаяние, он дерзнул сказать: “приступай, хотя бы ты каялся и тысячу раз”. За такое учение порицали его многие даже из близких к нему людей»[1070].

Однако именно это, более чем что–либо иное, вдохновляло Златоуста в его проповедях. Наиболее часто встречающаяся у него тема — призыв к ελεημοσύνη («милости») — это слово имеет примерно такой же двойной смысл, как английскоеcharity[1071].В большинстве случаев его призыв является практическим побуждением к раздаче милостыни. В обществе, где царили крайняя бедность и чрезмерное богатство, Златоуст постоянно побуждал своих слушателей к делам великодушия, к облегчению страданий, к тому, чтобы увидеть Христа среди бедняков. «Богатый — это не тот, кто многим владеет, но кто много раздает»[1072]. Богатства, как свежий воздух, солнце и вода, должны быть всеобщим достоянием[1073]. Однако это была не социалистическая программа[1074], также не было это и простым призывом к добрым делам ради стяжания сокровищ на небесах, а не на земле. Ведь слово ελεημοσύνη означало большее, чем благотворительность. В одном месте он представляет ελεημοσύνη в виде голубки, которая выступает заступницей за нас на Суде, беря нас под свои крылья и спасая от наказания. Именно она спасает человечество, поскольку если бы Бог не помиловал нас (ήλέησεν ημάς), все бы погибло. Именно она примирила нас, когда мы все еще были врагами; она произвела много хорошего; она убедила Сына Божия принять зрак раба и уничижить Самого Себя. «Давайте же, возлюбленные, стремиться к той, через которую мы спасены», — продолжает Златоуст. «Давайте возлюбим ее, давайте будем ценить ее более денег». Бог вознаграждает за нее больше, чем за жертву. Ничто не свойственно христианину более, чем ελεημοσύνη. Но происходит она не от нас, поскольку Бог ранее показал Свою милость к нам[1075].

Эта свойственная мифам персонификация представляет собой софистический прием, однако во времена Златоуста она эффективно использовалась для обращения с призывом. Природа этого призыва еще более важна, чем его стиль. Человеколюбивые деяния имеют основание в «человеколюбии» Самого Бога; ведь φιλανθρωπία буквально означает «любовь к человечеству». В классических исследованиях о Златоусте обязательно ставится вопрос, насколько его мысль близка к пелагианству; однако вопрос этот, безусловно, неуместен. Парадокс о Божественной благодати и человеческой свободе не будет предметом споров еще в течение четырех лет после его кончины. Златоусту было хорошо известно, что в деле достижения спасения недостаточно ни одной Божественной благодати, ни одних лишь человеческих усилий. Поэтому он зачастую совмещал оба акцента: все дело в произволении, совместно с благодатью свыше[1076]; добродетель исходит не всецело от Бога, но и не просто от нас самих; нас ведет благодать Духа[1077]. Августин, так же как и Пелагий, находил у Златоуста отрывки для обоснования своей позиции[1078]. Безусловно, Златоуст призывал своих слушателей к совершению значительных нравственных усилий; однако немногие понимали, что именно любовь Божия есть причина всех христианских дел. Конечно, иногда он проповедует учение о заслугах, однако также он радуется о спасении, которое Бог подает даром; он не равнодушен и к учению ап. Павла об оправдании благодатью через веру[1079]. Например, рассуждая о Рим 1:17, Златоуст указывает, что это «не твоя правда, но Божия… Ибо не трудами и потом ты заслуживаешь ее, а получаешь даром свыше, принося со своей стороны лишь одно — веру»[1080]. Более того, именно по причине любви Божией, явленной в Воплощении, постоянно есть возможность для покаяния, по крайней мере, до Страшного Суда.

Покаяние всегда может исцелить человеческие ошибки, а истинное покаяние подразумевает не только признание и исповедание грехов со смирением, молитвой и слезами, но также обильную ελεημοσύνη, отречение от гнева, зла и всех видов греха, обращение других от их заблуждений и перенесение всего с кротостью[1081]. На недоумение Сократа следует ответить, что Златоуст не проповедовал легкое прощение, а учил о милосердном, хотя и требовательном, Боге, Который призывает людей ответить Ему истинной христианской святостью.

Златоуст — проповедник, пастырь и педагог — хорошо понимал, что люди в основном откликаются скорее на конкретные образы, чем на абстрактные понятия. Бог наглядно изображается как Отец, Судья или Царь; Его гнев проявляется в бедствиях, Его любовь — когда люди обращаются к покаянию. Сочетание страха, уважения и несколько раболепной любви — вот то отношение, с которым следует подходить к Богу; однако прекрасным аспектом бытия во Христе является именно то, что люди получают «дерзновение» (παρρησία) пред Богом[1082]. Эта свобода и возможность стояния пред Богом с уверенностью, почти равной той, которая свойственна доверенному наперснику, оказывается частым мотивом у Златоуста. Таким образом, во многих отношениях Бог у Златоуста сильно антропоморфен. А язык, которым он говорит о Воплощении Сына, носит, конечно, еще более личный характер — Сын наш брат и соратник, наш вождь и заступник, наш проводник и священник. Спасение выражается в притчах о личных отношениях. В самом деле, если мы попытаемся логически или буквально анализировать то, как Златоуст проповедует о спасении, то неизбежно увидим фундаментальную несовместимость двух подходов: с одной стороны, он подчеркивает действие любви Божией в борьбе со злом и победе над диаволом; с другой стороны, он подчеркивает благодать нашего Первосвященника, Своей жертвой приносящего удовлетворение оскорбленному Отцу. Златоуст не стремится соединить эти наглядные образы в какую–либо богословскую систему: оба подхода являются описательными способами выражения смысла Крестной Жертвы. Лишь когда приходится помогать пастве разбираться в вопросах, возникающих в ходе борьбы с ересями, он использует более специальную терминологию применительно к природе Бога, и даже здесь он в значительной степени избегает говорить то, что трудно для восприятия. Типичным примером является его первая проповедь против последователей Евномия[1083]. После ситуативно обусловленного замечания об отсутствии епископа Флавиана он обращается к прекрасному гимну любви из 1 Кор 13. Любовь есть важнейшая характеристика христианской жизни, и она превосходит знание. Это показывается во множестве м^ст Свящ. Писания, наряду с утверждением о том, что величие Бога превосходит человеческое разумение. «Я знаю, что Бог существует везде, и что Он везде существует всецело; но каким образом, этого не знаю; знаю, что Он безначален, нерожден, вечен; но как, этого не знаю». Судьбы Господни непостижимы, и пути Его неисследимы (Рим 11: 33). Мы можем иметь лишь частичное знание. Приводя в большом количестве ссылки на Свящ. Писание и цитаты из него, при этом не оперируя абстрактными аргументами, Златоуст вызывает чувство изумления и поклонения, прославляя Бога, находящегося за гранью возможностей нашего понимания. По–видимому, за многим из того, что говорит Златоуст, лежат мистические восхождения и метафизические рассуждения св. Григория Нисского, однако у Златоуста это обращается в простую, но глубокую веру, доступную для его разнородной паствы, состоящей из городских жителей. Кощунственное высокомерие еретиков резко отличается от его призыва к смирению и неоднократных увещеваний к молитве, которые содержатся в последующих беседах этого цикла.