«Церковная история», какова бы ни была дата ее написания, была лишь одним из многих других начинаний Евсевия. «Против Иерокла»[42]было его первым в полном смысле апологетическим произведением, представляющим собой резкий ответ имперскому чиновнику, предпринявшему наступление на христианство незадолго до начала большого гонения. В определенный момент (в 303 или в 313 г.?) в ответ на попытку Иерокла убедить людей в том, что Иисус был превзойден Аполлонием Тианским, Евсевий подвергает «Жизнь Аполлония» Филострата детальной критике[43]. «Первоначальное наставление в вере» в десяти книгах (по большей части утерянных), по всей видимости, было предназначено для заинтересованных нецерковных людей, однако могло быть также вспомогательной катехизаторской инструкцией, после того как христианская община оказалась под запретом[44]. В тот же период гонения появились «Апология Оригена»[45], «Жизнь Памфила», а также монументальный ответ на грандиозное сочинение Порфирия «Против христиан», по большей части утраченный, однако частично сохранившийся в других многочисленных произведениях. Наиболее крупное апологетическое сочинение Евсевия, дошедшее до нас, это «Евангельское приготовление»[46]и его продолжение «Евангельское доказательство»[47]. Эти памятники, вероятно, относятся ко времени после гонения, хотя отдельные места дают основание полагать, что гонение либо еще продолжается, либо можно ожидать его возобновления в ближайшем будущем[48].

Какова бы ни была определенная дата написания этого грандиозного компилятивного текста, многие содержащиеся здесь идеи к этому времени были уже сформулированы. Большая часть «Евангельского доказательства», как мы можем увидеть, основывается на «Пророческой эклоге»[49]—собрании ветхозаветных положений, исполненных во Христе, которые составляют с шестой по девятую книги, — и на «Первоначальном наставлении в вере». В связи с пересмотром датировки вопрос о первенстве может оказаться менее очевидным, чем это представлялось прежде, однако концепции, эскизно намеченные в «Церковной истории», явным образом получают свое развитие и обосновываются в этих сочинениях во многих деталях.

В действительности чем больше читаешь Евсевия, тем более поражаешься его способности постоянно возвращаться к одним и тем же аргументам и использовать один и тот же материал в новом контексте, что достигает кульминации в «Теофании»[50], вероятно написанной в поздний период жизни. Здесь в окончательном виде формулируются доказательства превосходства христианства, на чем была сосредоточена мысль Евсевия в течение всей его жизни. Позже мы найдем типичные для Евсевия аргументы в его панегирике в честь тридцатилетия восшествия Константина.

Церковный историк в глубине своего сердца был апологетом[51], и его апологетические интересы нашли свое совершенное исполнение в «Приготовлении» и «Доказательстве»[52]. Характер этих произведений близок к историческим сочинениям Евсевия и в значительной степени зависит от богатого собрания его библиотеки. Можно даже предположить, что Евсевий просто воспроизводит свою картотеку, добавляя связующие предложения. Без такого подспорья его труды или труды его писцов должны были быть весьма значительными, ведь установление цитат в свитках должно было представлять немалые трудности, поскольку небиблейские тексты вряд ли хранились тогда в виде кодексов. «Евангельское приготовление» и сопровождающие его тексты представляют собой объемные сочинения, отражающие глубокие изыскания, причем не только в христианских архивах, но в значительной степени в прозаической греческой письменности. Основные темы традиционной христианской апологетики получают подкрепление в словесном выражении; антихристианское произведение Порфирия цитируется обильно и с замечательной частотой. Метод Евсевия, так и не оцененный должным образом впоследствии, не благоприятствует удобству восприятия. Он предстает в большей степени как редактор или компилятор, чем как самостоятельный автор; еще в большей степени, чем в «Церковной истории», кажется, что его подавляет привлеченный им обширный материал. Тем не менее ученые, изучающие поздние сочинения языческих философов и историков, не слишком многим обязаны Евсевию[53].

Таким образом, впечатление, складывающееся от этих произведений, заключается в том, что Евсевий стремится в большей степени укрепить церковные позиции, чем обнаружить новые идеи и прозрения. Он предпочитает воспроизводить мысли и утверждения других. Вместе с тем выдвигались предположения, что Евсевий придал церковной апологетике новую и своеобразную историческую перспективу. Она состоит в частотности, с которой Евсевий представляет изначальную религию иудеев (под которой мы разумеем религию ветхозаветных патриархов) как совершенный идеал, восстановленный в христианстве[54]. В свете этого предполагается, что мы можем отойти на некое расстояние и получить из обилия деталей целостное видение религиозной истории человечества[55], отчасти вызванное теорией Порфирия о том, что чистое и простое богопочитание небесных светил предшествовало введению кровавых жертвоприношений, обожествлению героев и природных сил, что само по себе отчасти опирается на традиционное для христианства объяснение идолослужения и политеизма как результат обольщающей деятельности падших духов. Эта общая картина может быть сведена к следующему: в момент грехопадения человечество отвратилось от почитания истинного Бога к почитанию материи. Сначала они стали поклоняться звездам, которые воспринимались всего лишь как небесные тела, однако постепенно они ослабили высоту своего религиозного созерцания, начав почитать стихии, природные силы и, наконец, своих собственных предшественников за богов. Злые духи покорили человеческую волю и начали подстрекать к окончательному падению своими искусительными соблазнами. Таким образом и получил развитие политеизм. Тем временем Логос взял на себя спасение человечества и открыл истинную религию Аврааму и его потомкам; однако их наследники утратили остроту зрения, и Моисей был призван к установлению закона, который мог бы предостеречь от превращения существенных аспектов истинной религии в нейтральные символы, которые могли бы быть постигнуты в материальном виде немощными и грешными человеческими существами. Таким образом, мы обнаруживаем политеизм и иудаизм в форме материалистической религиозности как результат человеческой недальновидности и невежества, однако произошедшими из попытки Бога уберечь человечество от худшего состояния. Затем в один хорошо подготовленный момент истории во исполнение пророчеств, данных иудеям, сам Логос стал плотью, дабы вновь открыть истинную религию и восстановить первоначальную чистоту и веру среди народов. Таким образом появилось христианство, но не как какое–либо новшество, а как возвращение к изначальной религии, единственно чистой и истинной. В своей основе христианство для Евсевия является откровением верного пути почитания единственного истинного Бога, и эта особенность отличает его от всех других религий.

Едва ли главной задачей Евсевия было изложить такую историю; ему никогда не удается представить ее с совершенной логичностью. Статус первоначальной астральной религии изменяется, так же как меняется его оценка роли Моисея. Похоже, что такого рода идеи лежат в основе его материала; их раскрытие помогает уяснить смысл его апологетических трудов. В эту схему Евсевий включает привычное апологетическое оружие[56], в частности старое обвинение в том, что греческая наука, религия и философия были заимствованы у варваров. Он, так же как и множество христиан до него, разделяет мнение о том, что Платон открыл истину, заимствовав ее у Моисея. Он воспроизводит традиционные аргументы против астрологии и веры в судьбу; он производит привычные выпады в изложении заблуждения каждой философской школы в отдельности. Он объясняет происхождение оракулов и их прекращение во время пришествия Христа в смысле борьбы между Логосом и злыми духами. Он делает упор на устойчивую христианскую аргументацию, основанную на очевидности пророчеств и их исполнения. Ни один доступный ему аргумент не остается без использования в его предприятии, заключающемся, с одной стороны, в том, чтобы дискредитировать язычество в его наиболее грубых и одновременно утонченных формах, с другой стороны, чтобы ответить на традиционные обвинения в адрес христианства, в частности, будто христиане оставили прежнюю религию ради нового суеверия, а также, что они оказались сидящими на двух стульях, не будучи ни иудеями, ни эллинами[57]. Можно утверждать, что Евсевий, уже ответив пункт за пунктом на сочинение Порфирия «Против христиан», дает здесь более общие ответы на обвинения в адрес христианства со стороны окружения Порфирия и использует его для подкрепления своей собственной аргументации[58].

В этом обилии сведений и документов можно тем не менее различить понимание действия Промысла в человеческой истории, убедившее Евсевия в истине христианства. То, что произвело на него особенно сильное впечатление и что внесло особый вклад в очерченную выше схему, это (1) исполнение пророчеств, (2) поразительный успех христианства и (3) очевидность промыслительных совпадений. Ко всем этим аргументам Евсевий возвращается постоянно, и представляется уместным коротко рассмотреть каждую из этих тем в отдельности.

1. ВEclogae propheticaeи вDemonstratioаргумент от пророчеств используется в полную силу. Иисус Христос был единственным, кто исполнил предсказания единого пророка, такого же как Моисей, единственным, кто установил Новый Завет и дал Новый Закон. Он единственный был исполнением пророчеств[59]. Евсевий следует традиционным для христиан подтверждающим текстам. В его понимании писания Ветхого Завета являются богодухновенными прорицаниями, исполнившимися во Христе как средоточии истины христианского провозвестия. «Новые писания оправдывают ветхие, а Евангелия запечатлевают пророческие свидетельства»[60].

Однако в евсевиевской оценке Моисея мы находим всю двусмысленность отношений между христианством и иудаизмом. Без Моисея в христианстве не было бы упоминания об истинной религиозности патриархов; без Моисея в иудаизме не было бы пророчеств. Моисей был необходим, и вместе с тем он был основателем иудаизма. Иудеи, которым принадлежали Писания, оставались непримиримыми противниками христианства; их требования не могли не столкнуться. С другой стороны, христиане, принимая ветхозаветные Писания, вместе с тем отказывались в некоторых принципиальных отношениях от их предписаний. Евсевий отдает должное значению этих фактов, и в «Евангельском доказательстве» он начинает признавать их наличие.

В качестве объяснения он признает ценность традиционного иудейского Закона начиная с апостола Павла. Законодательная система, государственное устройство, установленные Моисеем, имели педагогическое предназначение. Они не исчерпывали собой всю истину о Боге и его почитании; они оставались пророческим символом, и когда пришла полнота истины, с ее появлением символ должен уступить место. Помимо этого Евсевий высказывает ряд весьма практических возражений на довод о том, что языческие народы должны были почитать Закон так же, как и иудеи; в частности, все народы не могли бы приходить в Иерусалим для принесения жертвы[61]. Моисей был законодателем для иудеев; Иисус Христос был подобен Моисею, и в этом отношении он также является законодателем, однако его Закон выше. Он обладает уже вселенским значением и замещает свод теперь устаревших Моисеевых предписаний.

Замещение Закона тем не менее не лишило ветхозаветные Писания их значения как пророческих книг. Моисеевы Писания были богодухновенны и содержали сокрытую в них истину. Их следует тщательно отличать от других прорицаний и профетических сочинений, источником которых были демоны[62]. Иудеи не смогли разглядеть истину, когда она была открыта во Христе; именно поэтому их народ и государственность были разрушены римлянами по попущению Божию. На самом деле эти события были предсказаны в прикровенных выражениях в их собственных пророчествах. Ухватившись за материальную сторону символа, иудеи не сумели различить духовную реальность и сделали постоянным то состояние, которое должно было быть лишь промежуточным этапом. Христианство оказалось откровением той действительности, которая находится за символом.

Таким образом, аргументация от пророчества, широко используемая также в «Церковной истории» и вEclogae propheticae,в апологетических сочинениях Евсевия занимает постоянное место, точнее, он находит ее одной из наиболее действенных.

2. Невероятный успех христианства был вызван, по мнению Евсевия, другим неоспоримым фактом. По мере развития политических событий этот аргумент становится все более и более значимым; но еще задолго до окончательного триумфа Константина он уже использовался в полную меру. Стремительное распространение евангельской проповеди во всех странах и народах, обращение человечества от «всякого языческого многобожия» описаны в «Церковной истории» с большим воодушевлением[63]. Евсевий все более становился красноречив в своих наиболее политических сочинениях, по мере того как его читатели побуждались вступить в торжествующую Церковь с ее величественными новыми зданиями, воздвигнутыми при поддержке императора, и многочисленными собраниями. Вместе с тем поразительный успех евангельской проповеди первых дней оставался главным оружием для Евсевия против насмешек язычников. Если бы христианство было массовым обманом, устроенным учениками лживого чародея, то как оно могло сохраниться в качестве чистой философии жизни, требующей от своих последователей воздержания и жертвенного поведения? Каким образом неграмотные, говорящие на сирийском диалекте простецы могли ввести в заблуждение рафинированный греко–римский мир? Почему люди оказывались готовыми умереть за учение, о котором бы они думали, что оно ложно? Возможно, в развитии этой стороны своей аргументации[64]Евсевий наиболее силен, что он признает, воспроизведя ее вLaus Constantiniи вновь вTheophania.

3. Очевидность промыслительных совпадений была для Евсевия самым действенным аргументов из всех. Одна из особенностей концепции исторического развития Евсевия — это отождествление христианства с цивилизацией и мирным временем. Человечество, впавшее в идолослужение, описывается им как дикое и варварское, а установление цивилизованного мира при Августе не только совпадает с моментом Боговоплощения, но напрямую зависит от него. Две исторические силы одновременно поднимаются, чтобы дать всем мир[65], — Римская империя и христианская Церковь. Это чудо приписывается деятельности Промысла Божия, создающего условия для стремительного распространения христианской проповеди и низложения политеизма.

Однако что же происходит с гонениями? Если мир в Римской империи и мир в Церкви почти совпадают, как в таком случае можно объяснить конфликт между Церковью и империей? Кажется, Евсевий попробовал применить различные способы объяснения этого. В «Церковной истории» ранние гонения приписываются «плохим императорам» или же «хорошим императорам», введенным в заблуждение дурными советниками. Бог допускает случайные обострения, чтобы показать, что Церковь нисколько не обязана своим успехом поддержке светской власти. Бог попускает гонения, чтобы славные деяния мучеников могли сильнее просиять как еще одно доказательство силы христианства, превозмогающей даже смерть. Но как в таком случае Евсевий объясняет последнюю решительную атаку?

Евсевий начинает свое изложение обстоятельств великого гонения[66]через описание мира и успехов Церкви в годы, непосредственно ему предшествовавшие. Это были ранние годы его жизни. Сам он не имел опыта притеснений; он видел, как власти терпимо относились к большим церковным собраниям и монументальным церковным постройкам. Однако, оглядываясь назад, он полагал, что внешний успех должен был подточить духовную силу Церкви; воцарились злоупотребления и споры, лицемерие и обмирщение. Таким образом, Бог исполнил предостережения пророков, и в годы своей жизни Евсевий видел разрушенными церковные здания, сожженными тексты Свящ. Писания, бегство епископов и заключение верных. Таков был суд Божий над Церковью, призванный очистить и укрепить ее. Позже, когда гонения необъяснимым образом затянулись, он вернулся к старым теориям «плохих императоров» и, наконец, нашел подкрепление тому в ужасных несчастьях, постигших гонителей, и в успехе сочувствовавшего христианам Константина[67]. В конце концов он пришел к тому, чтобы видеть в последовательности событий свидетельство о суде Божием в истории, подготовившем путь к славному расцвету в период правления Константина и к установлению мира на земле[68]. Долго вынашивавшиеся им взгляды на Божественный Промысел получили свое подтверждение в политических событиях его времени. Единство Церкви и империи было достигнуто. Могло ли быть какое–либо большее доказательство истины христианства?