О Сократе известно мало, кроме тех сведений, которые мы можем почерпнуть из его собственных трудов. По всей видимости, он был уроженцем Константинополя и никогда не покидал город, хотя описания некоторых местных обычаев в других краях дают основание предполагать, что он немного путешествовал. Точные даты его жизни едва ли могут быть определены. Его «Церковная история»[131]завершается на 439 г., и намек на по крайней мере одну редакцию этого труда предполагает, что он жил некоторое время после. Вероятно, он прожил достаточно долго, чтобы иметь определенные воспоминания о почти сорока годах, которые он описывает. Он был историком–любителем, по профессии, возможно, адвокатом[132]. Последний год его истории совпадает с публикацией «Кодекса Феодосия», а труд имеет посвящение некоему человеку по имени Феодор, — не тот ли это самый Феодор, которые был одним из девяти экспертов, руководивших составлением «Кодекса»? Вероятно, Сократу было поручено составить исторический обзор, чтобы помочь экспертам в отборе церковных законов[133]; богословские споры предыдущего столетия со всей очевидностью выполняют эту задачу в отношении законодательства «арианских» императоров. Сократ начинает с царствования Константина и арианских споров, что может лишь подтвердить эту гипотезу. Но на самом деле Сократ не проявляет интереса к «Кодексу» и не цитирует законов[134]. Его повествование о св. Прокле Константинопольском и императоре Феодосии II в последней книге может дать основание предполагать, что его историческое повествование имело своей целью показать, насколько Феодосий II, подобно Константину, был успешен в объединении Церкви и империи после всех произошедших бедствий[135].

Сократ сознательно и осмотрительно начинает там, где закончил Евсевий, считая необходимым вначале обосновать такое наложение. Он рассматривает изложение Евсевием царствования Константина и распространение арианства как неадекватное, отмечая, что в «Жизни Константина» Евсевий «заботился более о похвалах царю и о торжественности речи, чем о точном изложении событий»[136]. Таким образом, его первая книга посвящена царствованию Константина, и даты царствований императоров очерчивают границы всех последующих книг. Какими бы ни были обстоятельства возникновения и цель исторического изложения Сократа, образцом для него служил Евсевий, хотя Сократ и отмечает некоторые аспекты, в которых он с ним не совпадает. Наверное, наиболее заметное отличие состоит в том, что труд Евсевия отличается от классической историографии противопоставлением повествований о войне и о мире в Церкви, тогда как Сократ видит между богословскими дискуссиями в Церкви и войнами, которые вела империя, глубокую связь, что, разумеется, является основным содержанием его истории[137].

Высказывались предположения, что Сократ, как и Евсевий, был оригенистом[138], хотя основанием тому служит лишь несколько замечаний. Он защищает Евсевия от обвинений в арианстве, обращаясь к Оригену[139]; критики Оригена, подобно Феофилу Александрийскому, подвергаются им резкой критике, и он защищает Оригена от его клеветников[140]. Но, как правило, Сократ уклоняется от обсуждения богословских тонкостей, так что его собственная позиция не всегда хорошо различима. Подобно Евсевию, он придерживается христианского гуманизма научно–критического свойства, что могло питаться почтительным расположением к Оригену, но точно таким же образом могло происходить из принятия принципа «методического сомнения», выработанного в платоновской Академии, в соответствии с которым различные мнения располагаются друг подле друга и выявляется несостоятельность человеческого знания. В случае Сократа этот подход сопровождается замечательным духом терпимости; он проявляет уважение к новацианам и даже к арианским пресвитерам, с которыми ему приходилось иметь дело. Сократ проявлял особое неприятие по отношению к еретикам, которые высокомерно претендовали на обладание полнотой истины, обвиняя их в «софизме» и пристрастии к спорам. В равной мере он не был расположен почитать епископов, имевших склонность к раздорам. Он демонстрирует стремление скорее к единству, нежели к разногласиям.

Однако взгляды Сократа во многих отношениях весьма отличаются от взглядов Евсевия.

1. Если Евсевий стремился затушевать споры внутри Церкви, то Сократ рассматривал их как материал для написания исторического текста. Он завершает свой труд молитвой о том, чтобы Церковь повсюду могла жить в мире, и добавляет примечание: «Ведь и я… не нашел бы предметов для повествования, если бы люди, любящие смуты, предпочли им жизнь мирную». Кое–где он заявляет, что сохранял бы молчание, если бы Церковь продолжала оставаться не подверженной разделениям[141].

2. Евсевий был непримирим в отношении к ереси и расколу, Сократ же восхваляет терпимость императора по отношению к еретикам[142]и открыто выражает свое восхищение перед сектой новациан, чьи строгие принципы казались более привлекательными в сравнении с приземленными принципами православных клириков. Он мог даже проявлять снисходительность в отношении своих современников ариан, в особенности тех, кто высоко чтил Оригена и Платона.

Очевидно, что всей своей терпимостью и отсутствием неприязни он обязан тому, что писал уже в условиях постарианского православия и развивал то представление, что ереси, некогда отколовшись от православной Церкви, затем неизбежно разделялись на множество расколов[143]. В целом он отклоняет какую–либо попытку анализировать или понимать философские и богословские положения в связи с вероучительными спорами. Он всего лишь разделяет мнение, что всякое нестроение плохо, ересь — это плохо, и отсутствие снисхождения также плохо.

3. Евсевий писал с воодушевлением и почтением о подвижниках, наставниках и вождях Церкви. Сократ же весьма сдержан по отношению к церковным деятелям и политикам. Предметом его сочинения являются повествование «о распрях епископов и их кознях друг против друга»; ведь «епископы имели обычай так поступать в отношении ко всем низлагаемым: они обвиняли их в нечестии, а причин нечестия не выставляли»[144]. Он умышленно воздерживается от использования почетных титулов в отношении епископов, как «боголюбезный» или «святейший»[145]. Сократ не боится критиковать: рассказывая историю св. Иоанна Златоуста, он не пытается скрыть ошибки недавно реабилитированного святого. Он скорее готов исследовать и оценивать взгляды Нестория как таковые, чем бездумно присоединяться к преследованию инакомыслия. В целом он дает реалистические оценки деятелей, вовлеченных в повествование, и не расположен к идеализации. Он признает, что церковными политиками ныне руководят амбиции и зависть[146].

4. Евсевий с воодушевлением приветствовал новые связи между Церковью и государством, рассматривая их как промыслительные. Сократ, живший всего через сто лет, уже более сдержан; он признает сомнительный характер этих отношений. Когда Сократ размышляет о том, насколько глубоко государственные дела сопряжены с церковной историей, он порождает теорию, что Церковь и государство соединены некой космической симпатией (идея неоплатонического происхождения)[147]. Результатом этого стало то, что разногласия в Церкви производили разногласия в государстве, и наоборот. Подобным же образом мирное состояние и благоденствие в Церкви или государстве означало мир и благосостояние первого или второго. Императоры играли ключевую роль в церковной истории, «ибо с тех пор как они сделались христианами, от них начали зависеть дела церковные, и по их воле бывали и бывают великие Соборы»[148]. Сократ полагал, что в задачи императора входит поощрение гармонии в политической и церковной сфере обоюдно. Он ее реализовывал через собственное благочестие (ευσέβεια), силой собственных молитв, своей добродетелью и ортодоксальностью. В прошлом покровительство государства не всегда влекло за собой единство Церкви. Сократ объясняет подобные осложнения в терминах «плохих императоров», как и Евсевий объяснял гонения. Но «хотя императоры, не разделявшие учения о единосущии, оказывались вредными для государства, Сократ извиняет их тем, что они были введены в заблуждение или обмануты еретическим духовенством»[149]. Напротив, нынешний император, Феодосий II, заслуживает похвалы[150]за ныне водворившийся мир и благоденствие. Итак, со всем своим скептицизмом Сократ был столь же нереалистичным, как и Евсевий: его труд, написанный за несколько лет до Халкидонского Собора и последовавшего раскола с антихалкидонитами, завершается несколько преждевременной и слишком восторженной оценкой текущей ситуации.

5. Там где Евсевий заботится указать на деятельность Промысла в истории, Сократ отвергает какие–либо попытки проанализировать таинственные доводы о Промысле и судах Божиих, фактически объявляя, что его единственным намерением является объективное изложение церковных диспутов[151]. В отношении стихийного бедствия, в простонародье приписывавшегося Божественному гневу за низложение св. Иоанна Златоуста, он воздерживался от суждения. Однако он вовсе не отвергал идею Промысла; похоже, что воспринимал императора как его проводника, покуда тот обладал должной степенью добродетели. Так, Сократ рассматривал покорение врагов Феодосия II как Божественное деяние, а стихийные бедствия и эпидемии, содержащиеся в пророчестве Иезекииля, сдерживающими недавние варварские нашествия, ибо Бог вознаграждал кротость Феодосия. (Современные историки назвали бы ее слабостью.)

Тем самым цели и интересы Сократа при написании его истории не всегда близки к таковым Евсевия. Апологетическая заинтересованность менее очевидна (хотя Дауни выделяет несколько апологетических мотивов)[152], и кажется, что в рамках культуры своего времени Сократ стремится дать терпимое и беспристрастное изложение событий этого бурного столетия. Он воспринял методы Евсевия, изучая и цитируя подлинные документы, чтобы подкрепить и усилить свое повествование, сохранив таким образом множество бесценных письменных источников. Он говорит о трудоемкой задаче отбора документов, подтверждения подлинности и о привлечении разнообразных свидетельств, показания которых неизбежно входят друг с другом в противоречие[153]. Он признает, что факты могут быть замолчаны или искажены из–за пристрастности и предвзятости. Он старается делать различие между слухами и подлинными свидетельствами. Но порой Сократ некритично впадает в воспроизведение расхожих народных представлений, которые не всегда согласуются с его стремлением к продуманному суждению. Убийство Константином своего сына Криспа замалчивается всеми православными христианскими авторами, включая Сократа; о нем нам рассказывает лишь Филосторгий и языческие историки. Более того, Сократ, по всей видимости, ограничен в достижении своих идеалов доступностью своих источников.

Какими же источниками пользовался Сократ? Он начинал с трудов Евсевия и Руфина; во многих случаях он признает свой долг перед последним либо осмотрительно исправляет его ошибки[154]. Он воспринимает эти исторические повествования не без критичности и наряду с ними использует протоколы соборных постановлений, письма и другие доступные документы. Некоторое освещение его методы получают во вступлении ко второй книге, в котором объясняется, почему он пересмотрел свои первые две книги. Во–первых, он писал, следуя Руфину, затем передавал свидетельства св. Афанасия и других современников об описываемом событии, которые он воспринимал как более точные по сравнению с позднейшими предположениями. В связи с этим он предлагал собственный взгляд в свете нового материала. Однако проблема заключается в том, что апологетические сочинения св. Афанасия и его подборка исторических документов сами по себе тенденциозны, поскольку в них содержится лишь избранная точка зрения на события. Сократ не ограничивается только «православными» источниками, как это явствует из его использования Сабина, еретика–македонианина, составившего собрание соборных деяний[155]. Вместе с тем он был вынужден видеть события прошедшего столетия с нынешней «официальной» точки зрения, он критичен по отношению к Сабину из–за его тенденциозных замечаний и отбора материала. Он не мог окончательно избавиться от современных предрассудков. Более того, он был не в состоянии или не желал оценить действительно противоречивые события и тем самым оказывался слеп к тому типу объяснений, который придавал каждой группе действующих лиц свой богословский и политический мотив. Его описание схватки между Евсевием Кесарийским и св. Афанасием сосредоточено не на самих событиях даже не на личностях их участников, но более всего на реабилитации Евсевия в качестве православного богослова. Таким образом, он обобщал ситуации, утверждая, что те и другие в это время погрузились в «глухой спор», ни одна из сторон не понимала отчетливо мотивы спора, каждый писал, «как если бы» они были противниками![156]Неспособность Сократа прояснить события сводит общую ценность его труда к попытке отследить, что входило в эти богословские споры. Помимо этого, он порой недостаточно внимательно и детально восстанавливает события, путает факты и действующих лиц. Например, он путает Максимина с Максимианом и смешивает Собор, низложивший св. Афанасия в 338/339 гг., с Собором «на обновление» 341 г., имевшими место в Антиохии.

Однако в сравнении с другими тогдашними историками достижения Сократа весьма значительны. Созомен, Филосторгий и Феодорит излагали собственные взгляды более преднамеренно и произвольно, чем Сократ. Подобно Сократу, они писали свои исторические повествования начиная с того момента, на котором остановился Евсевий, и освещали почти тот же период. Неизбежно их главным предметом было то, что понималось под продолжительными арианскими спорами, и это определило отличия их работ от труда Евсевия. Теперь уже было невозможно представлять картину одного–единственного успешного церковного направления, искажая или замалчивая различия в вероисповедании или практике. Теперь принадлежность историка к той или иной партии не обеспечивает ему преимущества. Для Созомена в гораздо большей степени, чем для Сократа, предмет и предназначение исторического повествования заключалось в том, чтобы поведать историю о поступательном, но торжествующем превосходстве православия над политической и церковной разобщенностью. Апологетический поиск промыслительной руки Божией в событиях, присущий Евсевию, вновь оказался в центре. Это же относится и к Филосторгию, но он был горячим сторонником Евномия, и потому его толкование течения событий совершенно противоположно толкованию Созомена. В его понимании современная история движется к своему ужасному завершению, поскольку истина подавлена, а истинные пророки и слуги Божии преследуемы. Удивительно, что его «еретическая» история сохранялась достаточно продолжительное время, вплоть до того момента, когда патриарх IX в. — св. Фотий — сделал из нее компиляцию, хотя теперь мы можем только сожалеть об ее исчезновении в связи с нашими попытками понять ход богословской полемики IV в.[157]В изложении св. Фотия и из других дошедших до нас фрагментов мы имеем достаточно материала, чтобы увидеть, что встречные обвинения и искажения фактов были общим оружием для обеих сторон. Персональная клевета совершенно естественно сопровождала догматическую полемику, и выдвижение удобного оружия в виде обвинения в измене было достаточным основанием для осуждения богословской оппозиции. Если не для православных историков, то для Филосторгия скандальные инвективы, выдвигавшиеся против св. Афанасия, имели основание[158]. С обеих сторон подвижники веры воспринимались как безупречные и добродетельные носители чудотворной силы. Их враги были врагами Бога, вдохновлявшимися злокозненным замыслом. Такая картина возникает у Филосторгия и Созомена, хотя и с диаметрально противоположных позиций. В отличие от них, от встречи с вольным антиклерикализмом и терпимостью Сократа создается нетривиальное впечатление. То обстоятельство, что он изучал сочинения Нестория объективно, а не поносил его в злобной клевете, говорит о его большой проницательности и критических способностях, необычных для того времени.