В Средние века наибольшую популярность снискали себе два во многом схожие собрания свидетельств о ранних монахах Египта:Historia monachorumРуфина Аквилейского и «Лавсаик» Палладия Еленопольского. Современные текстологические разыскания показали, что оба сочинения имеют крайне запутанную историю. Так, греческий текст, который соответствует латинскому своду Руфина, считается теперь первоначальным и известен под названиемHistoria monachorum in Aegypto[360].Авторство данного труда служит предметом многочисленных домыслов и предположений; наверняка известно лишь то, что он был написан монахом, связанным с общиной Руфина на Елеонской горе. Это может объяснить использование Руфином этих материалов в его латинском собрании. Сам же греческий оригинал, который, вероятнее всего, был написано около 400 г., рассказывает о посещении крупных монашеских центров Египта, предпринятом группой паломников из семи человек в 394—395 гг. Этот труд по своему содержанию крайне близок к Палладию: в ряде мест оба автора приводят одни и те же назидательные истории из жизни египетских старцев. Однако это сочинение организовано в форме путевых заметок, где один за другим описываются аскетические центры, которые посещает автор во время своего странствия на север вдоль Нила, рисуя таким образом поразительную картину расцвета монашеской жизни в Египте того времени[361].

«Лавсаик» в свою очередь также претендует на статус автобиографического произведения, поскольку в нем рассказывается то, что сам Палладий узнал об аскетическом движении из своих поездок по великим монашеским центрам Египта. Описываемые им события относятся приблизительно к тому же самому периоду, а именно к 90–м гг. IV столетия, хотя сам труд был написан несколько позже, примерно в 420 г. В случае с «Лавсаиком» исследователи также сталкиваются со множеством проблем, связанных с критикой источников. Первая трудность — путаница в текстах. Сочинение было настолько популярным, что дошло до нас в большом количестве версий: латинской, сирийской, армянской, коптской, эфиопской, арабской и древнесогдийской. Помимо этого греческие манускрипты содержат несколько различных редакций текста: материал постоянно дополнялся, перегруппировывался и переписывался по усмотрению копииста. Заслуга по сортировке всех этих списков принадлежит Кутберту Батлеру[362], который показал, что из двух основных вариантов данного текста более пространная редакция возникла в результате объединения «Лавсаика» сHistoria monachorum,тогда как более краткая версия является оригинальной. Однако за его работой последовала критика, особенно после того как Р. Драге указал на то, что Батлер не уделил должного внимания важному Оксфордскому манускрипту[363]. Тем не менее для практических целей текст Батлера служит вполне надежной рабочей основой. Дальнейшим шагом стало доказательство аутентичности материалов, входящих в пространную коптскую версию. Судя по всему, для «Лавсаика» Палладий просто использовал сокращенные редакции Житий таких отшельников, как Памво, Евагрий, прп. Макарий Египетский и прп. Макарий Александрийский, которые были написаны им ранее[364].

Вторая трудность касается взаимосвязи между материалами «Лавсаика» и другими подобными текстами. Обращался ли Палладий кHistoria monachorum? Опирался ли Созомен при написании монашеских глав своей «Церковной истории» на материалы этих двух сочинений? Или все три автора пользовались одним общим источником? Представляется, что авторHistoria monachorumи Палладий являются независимыми свидетелями, во многом подтверждающими друг друга, и что Созомен использует эти два текста в качестве источников (во всяком случае, уже Сократ Схоластик знал и ссылался на сочинение Палладия)[365].

Как бы то ни было, продолжающееся обсуждение этих вопросов напрямую связано с третьей трудностью, а именно с проблемой исторической достоверности. Рационалистическая тенденция XIX столетия ставить под сомнение любой материал, содержащий в себе элементы чудесного, открыла путь для нападок литературнокритического толка. Дискуссия сфокусировалась на трех моментах: на вопросе автобиографической структуры произведения, на описании правил монашеской жизни прп. Пахомия Великого в Тавеннеси и на истории прп. Иоанна Ликопольского. Основное обвинение в адрес Палладия состоит в том, что его материалы были заимствованы из более ранних письменных источников, а затем искусственно объединены при помощи вымышленной биографической канвы повествования. Защищая данное положение, Буссе[366]находит подтверждение своей точки зрения в работе Ф. Но (Nau) «История св. Пахомия», которая наряду с переводом сирийской версии текста сделала доступными не опубликованные ранее греческие материалы: соответствующие главы Лавсаика, очевидно, опирались именно на них. После этого Петерс[367]обнаружил, что коптское «Житие прп. Иоанна Ликопольского» имеет своими источникамиHistoria monachorumи «Лавсаик», и в тех случаях, когда два текста противоречат друг другу, авторЖитияотдает предпочтение первому. Как доказывает Петерс, поводом для такого предпочтения послужило знание местных реалий, потому что Палладий по большей части рассказывает ровно то, что можно было бы ожидать от человека, «записывающего» свой воображаемый визит к знаменитому отшельнику. Кроме того, предполагаемое время паломничества Палладия никак не соотносится с тем автобиографическим материалом, который представлен в его книге. И действительно, трудности, связанные с реконструкцией хронологической последовательности в рассказе о передвижениях Палладия, делают эти обвинения более обоснованными, не говоря уже о большом количестве накопленных свидетельств, которые, по всей видимости, указывают на то, что отдельные части «Лавсаика» опирались в большей степени на литературные источники, нежели на воспоминания очевидца[368].

Тем не менее аргументы в пользу достоверности рассказа Палладия не сошли окончательно на нет. Халкин[369], собравший и издавший все греческие жития прп. Пахомия, доказывал, что зависимость, на которой настаивал Буссе, имеет обратную силу: исходным было сочинение Палладия. Другие исследователи указывали на значительные просчеты в аргументации Петерса[370]. Дервас Читти, автор классического труда о египетском и палестинском монашестве «Град Пустыня», был далеко не единственным, кто считал «Лавсаик» Палладия более серьезным и надежным источником, нежелиHistoria monachorum,автор которого выглядит излишне доверчивым[371]. Хармлес[372]противопоставляет эти сочинения следующим образом:

«Оба автора являются художниками–портретистами, работы которых схожи в общих чертах, но отличаются в нюансах. Палладий — миниатюрист со вкусом к назидательным сценам, тогда как анонимный автор “Истории монахов” — иконописец, склонный к магическому реализму».

Частичное использование источников, очевидно, не может поставить под сомнение все утверждения Палладия, точно так же как некоторые проблематичные детали неспособны существенно повлиять на оценку его сочинения в целом. Показательным примером может служить рассказ о Потамиене. Ее мученичество описано у Евсевия[373], который относит его ко времени гонений 202–203 гг. Палладий же датирует ее подвиг временем Максимиана, соправителя императора Диоклетиана, то есть столетием позже. Но даже с учетом этого расхождения сам факт, что Палладий рассказывает о Потамиене, вызывает определенный интерес. Потамиена не входит в число наставлявших его отшельников и потому не совсем вписывается в его сочинение. Тем не менее Палладий посвящает целый раздел пересказу ее истории, потому что услышал ее от Исидора, который в свою очередь узнал ее от прп. Антония. Иными словами, он приводит этот рассказ как одну из тех назидательных историй, которые изустно бытовали среди пустынников Египта. Быть может, это и есть ключ к характеру книги в целом. Все материалы Палладия представляют собой весьма несистематическое собрание историй из жизни пустынников, основанных отчасти на слухах и письменных источниках, отчасти же на его собственных наблюдениях. Его сочинение отражает предания и легенды, бытующие среди монашеских общин, к которым в течение двенадцати или около того лет принадлежал и сам Палладий. Пророчества, чудеса и удивительные подвиги отшельников составляли саму плоть традиции, они были частью той атмосферы, которая входила в состав этого специфического мировоззрения и образа жизни. Преобладание чудесных историй еще не является причиной для сомнений в добросовестности Палладия, поскольку они верно отражают разделяемое им со своими читателями умонастроение: эти «паломники в кресле» старались воссоздать в воображении экзотический мир пустыни[374]. В конечном счете, структура «Лавсаика» также не выглядит совсем уж хаотичной. Как было показано Баком[375], лучше всего ее можно охарактеризовать как автобиографическую, когда место каждого нового свидетельства определяется тем контекстом, в котором Палладий получил соответствующую информацию. Такой подход к книге может помочь в разрешении некоторых хронологических загадок. Так, если делать скидку на тенденцию к преувеличению и идеализации, то едва ли отыщутся основания оспаривать свидетельства и описания, приведенные Палладием как очевидцем. Также и запутанность хронологии можно будет легко объяснить непоследовательностью воспоминаний старца, пытающегося восстановить события тридцати– или даже сорокалетней давности.

Палладий, скорее всего, действительно был современником и очевидцем многих описываемых им событий, так что его труд следует признать важным источником для изучения раннего монашеского движения, его идеалов и умонастроений. Это не трактат по теории аскезы и не попытка защитить монашество перед лицом его критиков, но собрание «памятных, а порой и занимательных» историй из жизни аскетов, призванных донести до читателя мысль, что «дисциплина тела на самом деле является путем к дисциплине духа»[376]. Неудачи и слабости некоторых пустынников не утаиваются за подвигами величайших из них, поскольку и то и другое служит полезным материалом для подражания и предостережения. Авторитет «Лавсаика», как руководства для духовного совершенствования, основывается на том, что его автор повествует о собственных встречах со святыми мужами[377], и не только мужами. Палладий обещает поведать о «деяниях отцов — как мужей, так и жен» и посвящает целую главу «мужественным женам… коим Бог даровал способность совершать подвиги наравне с мужами»[378].

Что же так восхищало Палладия в аскетах? Теоретически его в первую очередь интересовало преодоление страстей, однако он с готовностью критиковал и духовную гордыню: «Лучше с умом пить вино, чем с надменностью — воду». Вопросы поста также составляли предмет его постоянной заботы. Но кроме этого, его герои прекрасно осведомлены в Священном Писании и проводят жизнь в спокойном труде и молитве. В «Лавсаике» есть место рассказам о демонах–искусителях и милосердных ангелах, о чудесных исцелениях и исполняющихся пророчествах. И все же лейтмотивом сочинения является победа над телесной немощью. Герои Палладия пытаются побороть потребность во сне, истязают себя палящим полуденным солнцем и холодным ночным воздухом. Они заняты подавлением сексуальных желаний: незадолго до смерти Евагрий признается: «Вот уже три года не тревожила меня плотская похоть». Передавая его слова, Палладий восклицает: «И это после такой добродетельной жизни, таких подвижнических, неутомимых трудов и непрестанного бодрствования в молитве!» Впрочем, несколько поразительных историй показывают, насколько хорошо автор осознавал духовную цель умерщвления плоти:

«Однажды святой Макарий на рассвете сидел в своей келии; на ногу ему сел комар и впился в нее. Дав ему напиться крови, Макарий, когда почувствовал боль, раздавил его. Но после стал раскаиваться, что отомстил за самого себя, и за такой грех осудил себя сидеть нагим шесть месяцев при скитском болоте, которое находилось в глухой пустыне. Комары здесь величиною равняются осам и прокусывают кожу даже у кабанов. Ими он так был весь искусан и изъеден, что некоторые думали, не в проказе ли он. Когда чрез шесть месяцев он возвратился в свою келию, то по голосу только узнали, что это сам господин Макарий»[379].

Целью Палладия было убедить императорского казначея Лавса, которому как раз и предназначалось это сочинение (отсюдаHistoria Lausiaca),в возможности возвыситься над физическими потребностями и себялюбием. Потому–то он и откликнулся на просьбу записать истории отцов–пустынников, которых повидал и о которых слышал в течение своей жизни и во время путешествий по великим монашеским центрам[380].

Но какие сведения могут быть собраны о самом авторе «Лавсаика»? Некоторые детали его жизни до сих пор остаются спорными. В частности, когда именно Палладий провел три года в Иерусалиме? Действительно ли он совершил путешествие к границам Индии? Как за шесть или двенадцать месяцев он сумел посетить прп. Иоанна Ликопольского, после чего вовремя вернуться в Малую Азию, где был рукоположен в епископы Еленополя? Однако, несмотря на все трудности, из сочинений Палладия удается восстановить довольно ясную картину его жизни.

Палладий происходил из Галатии и родился в начале 60–х гг. IV столетия. После недолгого пребывания в Иерусалиме он отправляется в Египет, чтобы собственными глазами посмотреть на святых. Свое путешествие он начинает в 388 г. с Александрии, где в течение десяти лет четырежды встречается с Дидимом Слепцом. Он сближается также с семидесятилетним старцем Исидором, который за пятьдесят лет до того сопровождал св. Афанасия Великого в Рим. Исидор отказывается взять Палладия на обучение и отправляет его к Дорофею, отшельнику, который вот уже шестьдесят лет живет в пещере в пяти милях от города. Спустя три года Палладий вынужден прервать свое послушничество из–за резкого ухудшения здоровья. Он описывает жизнь Дорофея как нищую и грубую, — возможно, чтобы оправдать свою неудачу, а возможно и потому, что не питает большого уважения к крайнему аскетизму. Когда он спросил Дорофея, почему тот подвергает свое тело столь суровым испытаниям, старец ответил: «Оно убивает меня, а я буду убивать его». Палладий, впрочем, не падает духом и отправляется на Нитрийскую гору, расположенную вблизи «большой пустыни, простирающейся даже до Ефиопии, Мазиков и Мавритании». На тот момент здесь обитает около 5000 анахоретов. Проведя год с самыми известными из них, он отправляется во внутреннюю пустынь и в Келлии, где на девять лет присоединяется к Евагрию Понтийскому. Евагрий, как мы еще увидим, был автором многих аскетических сочинений, оказавших глубокое влияние на благочестие и духовность Восточной Церкви. Труд Палладия пронизан учением Евагрия, хотя по большей части это заметно в общих предпосылках, лексике и описаниях жизненного уклада монахов, нежели в теоретических выкладках[381].

Последующая деятельность Палладия стала результатом его участия в движении оригенистов[382]. Совершив еще несколько путешествий по Египту (в ходе которых он якобы посетил монастыри прп. Пахомия, а прп. Иоанн Ликопольский предсказал его будущее участие в церковной политике — впрочем, именно эти разделы сочинения могут зависеть от других источников), он отправляется в Палестину. По его словам, он делает это по совету врачей, однако как раз в это время Египет становится слишком опасным местом для известных последователей Оригена. В Палестине Палладий также поддерживает тесные контакты с оригенистами Руфином и Меланией, обосновавшимися на Елеонской горе. Затем он едет в Константинополь, где св. Иоанн Златоуст рукополагает его в епископы Еленополя. В результате он оказывается втянут в споры о деятельности св. Иоанна и даже направляется в Рим, желая выступить в его защиту. Одновременно его самого обвиняют в приверженности учению Оригена на соборе «под дубом» в 403 г. В изгнании он пишет диалог в платоновском стилеDialogus de vita sancti Joannis Chrysostomi,к которому мы еще вернемся в главе V. Проводя свое изгнание в Египте, он вновь получает прекрасную возможность собрать информацию о знаменитых монашеских центрах. Примерно в 420 г., уже после своего возвращения в Малую Азию, которое стало возможным благодаря оправданию св. Иоанна Златоуста, он пишет «Лавсаик». Согласно Сократу Схоластику[383], Палладий становится епископом Аспуна, а по его собственным словам, ко времени написания «Лавсаика» он уже тридцать три года был монахом и двадцать лет епископом, а самому ему исполнилось тогда пятьдесят шесть лет. Дата его смерти неизвестна.

Существует еще одно сочинение, приписываемое Палладию, —De gentibus Indiae et Bragmanibus.Его аутентичность отстаивалась Кольман–Нортоном[384], а в 60–х гг. появилось несколько новых изданий, свидетельствующих о возрождении интереса к данному тексту[385]. Его автор утверждает, что совершил путешествие к границам Индии, что не согласуется с другими свидетельствами о жизни Палладия, которыми мы на сегодняшний день располагаем. Однако это сочинение не может быть однозначно отвергнуто, главным образом из–за наличия явных стилистических параллелей. При этом вся фактическая информация об Индии на поверку дана из вторых рук. Автор заимствует ее у другого путешественника, Фиванца, называемого Схоластиком, а заканчивает комментарием наAnabasisАрриана. Вместе с тем интерес к аскетическим практикам брахманов не выходит за рамки того, что нам известно о характере Палладия из «Лавсаика».

Для дальнейшего чтения

Источники

Meyer, R. Т., 1965. Palladius: The Lausiac History (ACW 34), New York: Newman Press.

Russell, Norman, 1981. The Lives of the Desert Fathers: The “Historia monachorum inAegypto”, CS 34, Kalamazoo, MI: Cistercian Publications.

Исследования

Frank, Georgia, 2000. The Memory of the Eyes: Pilgrims to the Living Saints in Christian Late Antiquity, Berkeley: University of California Press.

Hunt, E.D., 1973. “Palladius of Helenopolis: A Party and its Supporters in the Church of the late Fourth Century”, JTS NS 24. P. 456—480.

Meyer, R. Т., 1970. “Palladius and Early Christian Spirituality”, SP 10. P. 379–390.