Исследование подхода св. Ефрема к богословскому мышлению во многом сосредоточивается на гимнах. В книге Роберта Мюррея «Символы Церкви и Царства», опубликованной в 1970–х гг., мысль св. Ефрема помещена в контекст ранних сирийских традиций, что явилось началом дискуссии о его символизме. Примерно десять лет спустя Себастьян Брок представил дальнейшее развитие этого подхода в своей работе «Ясный взгляд: духовное видение мира у св. Ефрема». С тех пор предпринимался ряд попыток уточнить описание его поэтической и комплексной методологии, а также оспорить поверхностную оппозицию между греческим и семитским мышлением[921]. Далее мы обратимся к исследованию дискурса св. Ефрема и его богословских оснований, а затем дадим краткий обзор сходств и различий между его подходом и подходом Каппадокийцев.

Сам выбор поэтической формы для сочинения дает качественный сдвиг дискурса, используемого автором. Метафоры и образность, двойные смыслы, парадоксы и прочие средства естественны, когда поэт стремится указать за пределы человеческого языка. То, что богословие св. Ефрема по большей части выражено в поэтической форме, значимо само по себе. Ключевые темы возникают из текучего развития образов, символов и прообразов, которые обычно берутся из Свящ. Писания; по отношению к ним постоянно проводятся яркие аллюзии, в заново изобретаемых и приковывающих внимание формах, при этом происходит собирание воедино материала из различных текстов. Брок[922]перечислил некоторые повторяющиеся образы:

• использование образа огня для представления Божества;

• облачение в одежды и их совлечение как способ говорить об Откровении, различных моментах в истории спасения и о Воплощении;

• образы зачатия и рождения, используемые, например, для сравнения утробы св. Марии с «утробой» Иордана и крещением, а также с «утробой» Шеола и воскресением;

• образы ока, света и зеркала, используемые для описания способности человека к восприятию Откровения и ограниченности этой способности;

• образы из области медицины, а также сельского хозяйства, стрельбы из лука, судоходства, торговли и путешествий.

Брок также углубленно изучил использование св. Ефремом таких мотивов, как одеяние славы, лекарство жизни и брачный чертог, сопоставляя примеры того, как они сплетаются тем или иным образом, служа динамичным выражением истории спасения, литургии и эсхатологии.

Возможно, именно в «Гимнах о рае» наиболее непосредственно видно то, как прообразы и символы переплетаются, составляя своего рода рассказ об истории спасения. Принципиальным для св. Ефрема было воззрение, согласно которому замысел Бога заключался в том, чтобы Адам в итоге приобщился к плодам обоих райских деревьев — древа познания и древа жизни, — но поскольку он ослушался в отношении одного дерева, Бог не дал случиться тому же самому и в отношении другого, по сути, из сострадания — «чтобы этот животворящий дар… не обернулся несчастьем, тем самым навлекая на них зло худшее, чем то, которое они уже имели от древа познания»; ведь смерть в итоге избавила их от «оков страданий»[923]. Как считают некоторые исследователи, «Комментарий на Бытие» «является прочтением текста, близким к буквальному», в котором «редко используется типологический или символический подход, который столь характерен для его гимнов»[924]; тем не менее в этом сочинении предлагается подход, который обнаруживается в гимнах, а гимны дают нам понять, что в этом прочтении рассказа о рае последний рассматривается не как место в «буквальном» смысле, а как то, что «представляет и первозданное, и эсхатологическое состояние»[925]. Ведь восстановление во Христе даст человечеству возможность получить дар от древа жизни.

Таким образом, Адам становится универсальным «прообразом», и в гимнах это с воодушевлением прорисовывается, особенно в гимнах XII, XIII и XIV: рефреном первого является строка «Да славится благодать Твоя, милостивая к грешным», а второго — «Благодатью Твоею соделай меня достойным сего рая сладости». В гимне XII грехопадение Адама разъясняется через падения царя Озии и Авраама; в гимне XIII провозглашается, что Адаму подобны и царь Вавилонский, и, далее, Давид, затем появляются и дальнейшие примеры — Самсон, Иона, Иосиф; в гимне XIV мы должны научиться на примерах Иеремии, Даниила, Ноя, Моисея и Иакова. Назначение всех этих «прообразов» — показать нашу собственную греховность:

Но в ранних гимнах содержится видение этого Рая, о котором томится песнопевец и который есть Божие обетование во Христе:

Нет зеркала, способного отразить его красоту, нет красок, способных изобразить его, ни даже его внешних пределов, которые превосходят «все сокровища в целом мире».

В циклах гимнов св. Ефрема речь идет о глубинах смысла и ассоциаций конкретных символов, таких, как елей или жемчуг; лингвистическое, библейское, природное и сакраментальное переплетено воедино. Использование елея для помазания больных ассоциируется с исцелением, получаемым от Помазанника, само имя которого происходит от этого символа. Оно связывается с понятием прощения благодаря рассказу о грешнице, помазавшей ноги Иисуса, а также о Марии, помазавшей Его голову, чтобы обнаружилась кража, совершенная Иудой[926]. В светильнике елей дает свет — поэтому можно рассмотреть ассоциации со Светом мира и солнцем, прославляя изгнание тьмы, не говоря уже о связи с семисвечником! Масло всплывает в воде, поэтому песнопевец обращается к хождению Христа по воде и спасению Симона ради просвещения мира. Потерянные монеты были найдены с помощью масляного светильника, и девы, ожидающие Жениха, нуждались в масле для своих светильников. Маслом смазывают острие меча, и Помазанник оттачивает ум человека. Св. Ефрем использует и иные многочисленные примеры, чтобы показать, как елей становится «ключом к потаенной сокровищнице символов»[927]. Но это отнюдь не конец — в следующем гимне подхватывается ассоциация елея с царством, а затем рассматриваются прообразы Христа в Свящ. Писании по аналогии с появлением оливковых ветвей; в последнем гимне этой группы все еще можно найти новые мотивы, такие, как крещение, которое легко вызывает многочисленные дальнейшие ассоциации. Жемчужина на первый взгляд может показаться менее перспективным символом, однако этот символ фигурировал в более ранней традиции[928], а поскольку св. Ефрем разделял взгляд, согласно которому появление жемчужин обусловлено ударом молнии в раковину моллюска в море, ему удалось разработать всевозможные аналогии с зачатием Христа. В рефрене одного из пяти гимнов напоминается, что Иисус Сам уподобил Царствие Божие жемчужине, и св. Ефрем, разработав параллели между таинственным зарождением жемчужины и зачатием Христа, даже пишет:

Можно кратко охарактеризовать подход св. Ефрема, назвав его сакраментальным пониманием и природы, и Свящ. Писания. Слова выражают Слово, которое сокровенно. Конкретная реальность существует сама по себе, однако указывает за свои пределы: по словам св. Ефрема, если птица сложит крылья и откажется от символа креста, то воздух откажется от птицы — он не подхватит птицу, если ее крылья не изобразят Крест[930]. Не вызывает удивления, что в главных гимнах хорошо разработаны и евхаристические образы[931], при этом св. Ефрем постоянно творчески переплетает их с другими мотивами.