Положив на весы языческую культуру и христианскую традицию, мы обнаружим, что чаши весов находятся в неустойчивом, но многозначительном равновесии. Это равновесие не должно нас удивлять, если мы вспомним, что богословская родословная Каппадокийцев восходит к Оригену[751], чья преданность тексту Свящ. Писания уравновешивалась его знакомством с греческой философской традицией. Однако интересно засвидетельствовать одновременно сознательное и бессознательное переплетение этих двух традиций в головах каппадокийских мыслителей, которое стало неизбежным результатом их семейного воспитания и образования, но в то же время могло быть достигнуто лишь благодаря известной непоследовательности занимаемых ими позиций.

Когда св. Василий принял крещение и отрекся от мира, он одновременно отрекся и от языческой культуры. Позднее он сожалел, что потратил молодые годы на «мудрость, которая есть безумие пред Богом»[752]. В полном согласии с христианской традицией он осуждал философов. Та же традиционная критика языческой мудрости имела место и у обоих Григориев. Занятие философией рассматривалось ими как источник ереси. Некоторый авторитет признавался за Платоном, но лишь в той мере, в какой философ считался зависимым от Моисея. Теоретически только Библия признавалась способной указать путь к истине[753]. Однако на деле сохранившиеся произведения Каппадокийцев показывают, насколько сильно они впитали литературное и философское наследие Античности. Полученное ими образование продолжало говорить само за себя, даже когда они не хотели признавать этого. Они могли отвергать занятия риторикой и философией ради самих риторики и философии, но при этом использовать их в качестве служанок богословия. Современные исследования показали, насколько хорошо Каппадокийцы были осведомлены в разного рода литературе, черпая свое знание из школьных учебников, а зачастую — и из первоисточников. В их сочинениях, хотя и в скрытом виде, присутствуют цитаты и аллюзии на древних авторов[754]. Но самое важное: в их церковных трудах продолжает жить дух современного им интеллектуального поиска.

В своем отрицании воспитавшей его культуры св. Василий никогда не заходил слишком далеко[755]. Заявляя о своем отказе от светской культуры[756], он тем не менее пишет сочинение «К юношам, о том как пользоваться языческими сочинениями»[757]. Он допускает, что осведомленность в языческой литературе может оказаться полезной для преодоления трудностей, связанных с экзегезой Священного Писания. Там, где языческая литература проповедует ценности, близкие христианским, нужно придерживаться обеих традиций; и хотя плодом души является истина, «внешняя мудрость» (т. е. нехристианская) может служить ее украшением. Однако главной заботой св. Василия является этическое содержание языческой литературы. Он предупреждает о необходимости остерегаться доставляемого словами поэтов удовольствия, за которым может скрываться пагубное влияние на душу, подобно тому как к меду может быть примешан яд. Читатель должен быть готов усваивать все полезное и нужное и отвергать все вредоносное — общее мнение со времен Плутарха и других философов, вынужденных защищать классическую словесность от нападок Платона[758]. Св. Василий собирает примеры добродетельной и полезной философии из Гесиода, Гомера, Платона и многих других авторов. Он признает, что классическая традиция представляет собой единственный путь образования и советует следовать ей по крайней мере какpraeparatio evangelica(«приготовлению к Евангелию»). «Вызывает удивление та легкость, с какой св. Василий думает примирить друг с другом… библейскую весть и голос классической словесности»[759].

В «Беседах на Шестоднев»[760]св. Василий использует свою ученость для того, чтобы заставить слушателей славословить Творца. Он рассматривает предложенные различными философскими школами решения интеллектуальных проблем, касающихся происхождения и природы Вселенной, и доказывает, что христианское учение о творении является обоснованным и удачным ответом на все вопросы. Поставленные философами задачи и предлагаемые методы их решения он принимает за исходные предпосылки, а приводимые ими примеры, иллюстрации и советы составляют большую часть его материала. Его главный интерес относится к этической и духовной сфере, что, впрочем, не мешает ему развернуть перед слушателями целую христианскую философию, включающую в себя не только этику, но и космогонию и физику. Однако здесь, более чем в каком–либо в другом месте, становятся очевидными натяжки и противоречия. Св. Василий проповедует пастве; он — официальный представитель Церкви, отражающий ее традиционные позиции[761]. Поэтому он выражает презрение к философам и ученым, которые впустую бьются над неразрешимыми вопросами и предлагают ответы, демонстрирующие заносчивость человеческого ума. Их противоречия друг другу служат доказательством их глупости. Увлеченные разработкой хитроумных систем, они отвлекаются от той единственной истины, которую только и следует знать. Христианам не нужны сведения помимо тех, которые открыты в Свящ. Писании, им следует избегать неуемного любопытства по поводу устройства Вселенной, формы земли и числа небес. Довольно одного Свящ. Писания. Однако, насмехаясь над философами, св. Василий в то же время обнаруживает хорошее знание астрономии. Весьма важно, что епископ, связанный с ортодоксальной христианской традицией, впитывает в себя греческий исследовательский дух, что отрекающийся от мира монах постигает порядок природы. С осторожностью осваивая языческую традицию, св. Василий на деле достигает замечательного синтеза между библейским учением и избранными элементами языческих философских систем[762].

Но каковы были его собственные взгляды? Скорее всего, они менялись с течением времени: в ранних посланиях св. Василия гораздо чаще встречаются аллюзии на классических авторов, нежели в тех, что были написаны в период епископства. Как бы то ни было, совершенно очевидно, что св. Василий умел приспосабливать свой стиль и подход к аудитории: в аскетических работах он цитирует исключительно Библию, тогда как в других литературных жанрах проявляет гораздо большую свободу при выборе цитат и аллюзий[763]. Многие его сочинения обнаруживают совершенно неосознанное сочетание культур, которое особенно хорошо заметно в переплетении библейских и греческих мотивов в его утешительных посланиях[764].

Неохотное признание св. Василием языческой традиции составляет разительный контраст с энтузиазмом его друга св. Григория, которого более всего возмущала попытка императора Юлиана отказать христианам в образовании. Св. Григорий, по его собственному признанию, отринул все земное — богатство, знатность, славу; однако не смог отречься от «словесности» — т. е. от литературы, культуры и аргументации. Мы должны помнить, что десять лет своей жизни он провел в Афинах, где учился вместе с Юлианом, и что с неохотой уезжал оттуда и даже, возможно, отказался от предложения занять кафедру риторики, последовав за св. Василием назад в Каппадокию. Закон, принятый Юлианом против учителей–христиан, непосредственно задевал его еще и потому, что в период между возвращением домой и рукоположением в 361 г. у него в Назианзе появились ученики[765].

«Обличительные Слова на Юлиана» были написаны св. Григорием уже после смерти императора и, скорее всего, предназначались только для приватного чтения[766]. Хотя они и содержат несколько отталкивающие инвективы, однако интересны для нас тем, что святитель оспаривает в них принадлежность греческого языка, математики, поэзии и т. д. исключительно языческой культуре. Ни одна раса или религия не имеет, по его словам, исключительных прав на культуру, поскольку та проистекает из многих источников. Юлианов эдикт и резкая реакция на него св. Григория свидетельствуют о неоднозначности позиции тогдашней Церкви. Юлиан поймал христиан на слове: если им не нужно ничего, помимо истинной веры, если мудрость мира сего посрамлена Божественным безумием, если литература и философия ничего не добавляют к Свящ. Писанию, то желание христиан преподавать риторику выглядит непоследовательным, а значит, необходимо запретить им заниматься подобной деятельностью. Своим эдиктом Юлиан намеревался превратить существующие школы в центры пропаганды язычества. И окажись языческая реакция сильнее и длись она дольше, чем это случилось на деле, Церковь была бы лишена образованных руководителей на протяжении целого поколения. Св. Григорий понимал, что Церковь не может позволить себе потерять единственный имеющийся у нее интеллектуальный инструмент для обучения богословов и развития апологетической аргументации. Поэтому публикация им в конце жизни собрания своих слов, поэм и посланий могла иметь целью не только доказательство того, что христиане не чужды образованию, но и создание корпуса христианской литературы, который мог бы использоваться для улучшения подготовки будущих руководителей Церкви[767].

Впрочем, негодование св. Григория не было чисто академическим; затронуты были его эмоции и его личность. Несмотря на известную долю традиционной полемики с языческой литературой и философией, он — единственный из всех, кто не смог отказаться от классического наследия. В его посланиях и поэмах видны его истинные чувства, его искренняя приверженность литературе, философии и риторике. Он смотрит на них как на вспомогательный инструментарий христианского учения. В нем более, чем в ком–либо из отцов Церкви, достигается согласие между эллинизмом и христианством, заключает Флёри[768]. В своих похвальных словах Кесарию, свв. Афанасию и Василию[769]св. Григорий особенно подчеркивает тот факт, что все они были людьми культуры, получившими всестороннее образование. Он готов признать, что христианство многим обязано «внешней мудрости», так как классическая культура, с его точки зрения, является древним и ценным сокровищем, она — общее наследие, необходимый фундамент человеческой жизни, поскольку она противоположна жизни животной. Языческая философия ошибается лишь постольку, поскольку имеет склонность увлекаться прекрасными рассуждениями и несущественными пустяками, тогда как философия, будучи христианизированной, соотносит человеческий логос с Божественным Логосом, уча человека добродетели и созерцанию и приводя его таким образом к истине[770].

Св. Григорий Назианзин выступает еще и как литератор[771]. Его слова[772], т. е. речи на разные темы, в гораздо большей степени, нежели гомилии на священные тексты, являют собой прекрасный пример тогдашней риторики, с помощью которой он стремился выразить христианские идеи и умонастроения, не слепо воспроизводя риторические приемы, но используя их тонко и с умом. Его послания[773]собирались и использовались в качестве примеров для подражания.

В поэмах[774]он сознательно воспроизводил классические образцы прошлого, вдохновленный желанием создать аналогичную христианскую литературу. Размеры его поэтических творений поражают воображение: только сохранившиеся произведения насчитывают 19 тысяч строк, а блж. Иероним сообщает о 30 тысячах. Что же касается стиля, то он варьируется от дактилических гекзаметров и элегий до эпического диалекта и ямбических триметров, содержащих, с одной стороны, архаизмы и редкие гомеровские формы, а с другой — неологизмы[775]. Скорее всего, св. Григорий занимался поэзией на протяжении всей своей жизни, а не только уйдя на покой, и тому можно найти несколько причин. Так, тридцать восемь его стихотворений были написаны для борьбы с еретиками их же собственным оружием (поскольку сторонники Аполлинария, как и ариане, нередко прибегали к поэтическим проповедям), тогда как стихи о самом себе явно содержат элементы апологии. Сам же св. Григорий объясняет свое обращение к поэзии необходимостью обуздывать себя в сражении с поэтическим метром, желанием доставить удовольствие юношеству, тем самым побудив его к самосовершенствованию, стремлением доказать, что язычники необязательно обладают большим поэтическим даром, нежели «мы», христиане, и, наконец, собственным наслаждением[776]. Читая между строк, можно заметить его полемику с отвергающим поэзию Платоном, которому св. Григорий противопоставляет массу вдохновенного поэтического материала, обеспечивающего подлинное, ведущее к Божественному созерцанию воспитание (παιδεία)[777]. Часто высказывалось суждение, что большинство стихов святителя лишены оригинальности и вдохновения. Но ведь они принадлежат своему времени! Они отражают установку тогдашнего «классицизма», заключавшегося в исключительном интересе к давно минувшему золотому веку, — установку, которая уже определяла образовательную традицию на протяжении многих столетий и которой предстояло определять ее еще на протяжении многих последующих[778].

Корпус сочинений св. Григория Нисского состоит из антиеретических, догматических, экзегетических и аскетических сочинений. Современные для того времени литературные жанры не представлены в нем, на первый взгляд, столь же широко, как у св. Григория Назианзина. Тем не менее св. Григорий Нисский начинает свою карьеру как ритор, поэтому его сочинения, в особенности гомилии, пронизаны риторическими приемами. Его похвальные слова святым и мученикам, а также три надгробные речи, произнесенные в Константинополе, представляют собой замечательные примеры адаптации языческого ораторского искусства к христианским целям, а сочинение «О младенцах, преждевременно похищенных смертью» и вовсе выглядит искусным риторическим упражнением, выполненным по правилам Исократа[779]. Как бы ни иронизировал св. Григорий над Евномием, называя его ритором, наслаждающимся эффектной игрой слов, он и Евномий мазаны одним миром. Что же касается обвинений противника в чрезмерном использовании языческой философии и аристотелевской логики, то «большинство из этих обвинений могут быть отнесены к самому Григорию»[780]. Так, для опровержения оппонента святитель прибегает к «Категориям», и неслучайно его признают одним из величайших философских умов ранней Церкви. Его «Диалог о душе и воскресении»[781]есть не что иное, как христианский «Федон», представляющий собой литературную обработку диалога с сестрой Макриной накануне ее смерти, где от имени Макрины говорит сам св. Григорий, так же как Платон говорил от имени Сократа. Это и многие другие сочинения св. Григория показывают, что он хорошо знал платоновские диалоги и умело адаптировал платоновскую мысль. Скорее всего, ему были известны и сочинения неоплатоников: Плотина, Порфирия и Ямвлиха, а также традиция современной ему платоновской школы в Афинах[782]. Не совсем ясно, где и как он получил свое философское образование, но то что он его имел — очевидно. Он настолько хорошо усвоил подход и установку античной философии, что один критик даже предположил, будто св. Григорий в действительности был прирожденным философом, который под давлением своей авторитарной семьи был вынужден против воли надеть смирительную рубашку ортодоксального христианства[783]. Подобное суждение едва ли справедливо, учитывая сложность характера и мысли св. Григория, однако оно показывает степень бессознательной зависимости последнего от языческой философской традиции.

На протяжении столетий Церковь отчасти сознательно, отчасти бессознательно приспосабливала себя и свою весть к современной ситуации. То, что люди смотрели на христианскую традицию через призму культуры своего времени, — неудивительно. Однако Церковь пыталась еще и отделить себя не только от других религий, но и от мира — его идеалов и целей, его славы и мудрости. Такая двойственная позиция определила мировоззрение Каппадокийцев. Церковь начала подчинять себе мир — не только политически, но и в сфере философии и культуры. Эта неопределенная позиция, нашедшая выражение в сочинениях Каппадокийцев, отражает зарождение христианской культуры. Будучи зависимой от языческой культуры прошлого, новая культура стремилась всячески отличить себя от нее. В результате, вбирая в себя вновь обретенные богатства, она была вынуждена одновременно отрицать свою наследственность. Она отвергала мир и его мудрость, но, чтобы завоевать мир, ей приходилось говорить на его языке. Несмотря на кажущуюся противоречивость подобной позиции, она вполне отвечала злобе дня.

Для дальнейшего чтения

Источники

Gilbert, Peter, 2001. On God and Man: The Theological Poetry of St. Gregory of Nazianzus, Crestwood, NY: St. Vladimir’s Seminary Press.

McGuckin, J. A., 1986/9. St. Gregory Nazianzen: Selected Poems, Oxford: SLG Press.

Meehan, D., 1987. St Gregory of Nazianzus. Three Poems, PC, Washington, DC: Catholic University of America Press.

Moreschini, C. (ed.) and D. A. Sykes (ET and Commentary), 1997. Gregory of Nazianzus: Poemata Arcana, Oxford: Clarendon Press.

Roth, Catherine, 1993. On the Soul and the Resurrection, Crestwood, NY: St. Vladimir’s Seminary Press.

Silvas, Anna M., 2008. Macrina the Younger, Philosopher of God, Turnhout: Brepols.

Way, Sister Agnes Clare, 1963. Saint Basil. Exegetic Homilies, PC, Washington DC: Catholic University of America Press.

White, C., 1996. Gregory of Nazianzus: Autobiographical Poems, Cambridge Medieval Classics, Cambridge: Cambridge University Press.

Wilson, N. G., 1975. Saint Basil on the Value of Greek Literature, London: Duckworth.

Исследования

Cherniss H. F., 1930. The Platonism of Gregory of Nyssa, New York: Burt Franklin.

Demoen Κ., 1996. Pagan and Biblical Exempla in Gregory Nazianzen: A Study in Rhetoric and Hermeneutics // Corpus Christianorum, Turnhout: Brepols.

Gregg Robert C., 1975. Consolation Philosophy: Greek and Christian “Paideia” in Basil and the Two Gregories, Philadelphia: Philadelphia Patristic Foundation.