В отличие от Сократа, Филосторгий вполне сознательно взялся за обнаружение в течении истории промыслительных планов Бога. Чудеса и знамения обильно представлены в его повествовании. Кто сочувствует «истинной вере», тот благоденствует, тех же правителей, которые преследуют евномиан, постигнут невзгоды. Болезнь — это знак Божественного наказания; гнев Божий настигает в землетрясении. Подобная модель находится совершенно в традиции Евсевия, хотя материал обработан менее детально, с таким апокалиптическим и астрологическим звучанием, от которого Евсевий, во всяком случае, воздержался бы. Взятие Рима не есть для Филосторгия лишь краткое событие прошлого, но знамение приближающегося конца света, предвозвещенного появлением кометы в 389 г.[159]Недавние события описываются в ярком апокалиптическом ключе: голод, мор, опустошения от диких животных и варваров, вода и огонь с неба, ливни и снегопад, бури и землетрясения, — все это обнаруживает гнев Божий. Бедственное правление императора Феодосия II было предвозвещено солнечным затмением и появлением метеорита. Кара Божественного гнева обрушилась на землю. Кажется, что Филосторгий пытается создать впечатление, что империя вступила в последние дни своего существования, и в изложении св. Фотия это ничуть не умалчивается.

Что за человек был Филосторгий? Он родом из Каппадокии, прибыл в Константинополь в возрасте двадцати лет. О себе он говорит, что произошел из семьи, придерживавшейся арианского исповедания, а в столице он вскоре примкнул к Евномию, который, по всей видимости, произвел на него сильное впечатление. В отличие от Сократа, Филосторгий склонен к агиографическому описанию, и Евномию, который превозносится за свой разум и добродетельный образ жизни, за милосердие и достоинство, воздаются обильные почести, даже присущая ему картавость и нездоровый цвет кожи добавляют утонченности и величия![160]

У Филосторгия большой дар исторического описания, он замечательно чуток к природной красоте и к необычным явлениям[161]. Столичный город произвел на него большое впечатление; он с наслаждением описывает историю его основания и великолепные здания. Оказывается, он любил путешествовать и описывает достопримечательности Святой Земли из первых рук. Он был любознательным в области географии, благодаря которой мы можем проникнуть в некоторые тогдашние представления о мире, — например, предположение о том, что все великие реки мира (включая Нил!) имеют своим истоком рай, находящийся где–то на востоке. Филосторгий приходит в восторг от самых разных необычных явлений[162]: кометы, видения, предзнаменования, происходящие на небе, аномалии такого рода, как гиганты или карлики и странные, нелепые существа. Он был гражданином, воспитанным в соответствии с образовательными стандартами своего времени, и весьма поучительно видеть то значение, которое придавалось астрологии и всевозможным чудесам в утонченном обществе той поры. Доверчивость была распространена больше, чем скептицизм. Филосторгий недвусмысленно отвергает рассудочное объяснение безумия, считая его демонической одержимостью[163].

Подобно Евсевию, Филосторгий был вовлечен в полемику с язычниками. Он сообщает нам, что составил сочинение против Порфирия от лица христиан; он стремится показать, что христиане не боготворят мучеников и не обожествляют образ Константина[164]. Современные язычники объясняли бедствия в правление Феодосия отказом от почитания старых богов. Филосторгий, как мы уже видели, предлагает несколько иное объяснение. Разумеется, значительная часть его истории посвящена полемике против язычников. Он с воодушевлением рассказывает о христианских миссиях за пределами Римской империи в царствование императора Константина и мучительно переживает несправедливости, причиненные христианам при Юлиане, занимая против него и его политики ту же позицию, что и всякий автор, признанный православным.

«Церковная история» Филосторгия, вероятно, была составлена в начале 430–х гг., то есть немногим ранее сочинения Сократа. На первый взгляд она была продолжением истории Евсевия, историей и апологией «истинной Церкви», противостоявшей язычеству и ложному православию. Для Филосторгия великими событиями были обстоятельства, касавшиеся церкви Евномия[165]. Св. Фотий не слишком далек от истины, когда характеризует это произведение не столько как историю, сколько как панегирик еретикам. Филосторгий не упоминает ни одного епископа великих церковных центров, Антиохии, Константинополя, Рима или Александрии (за исключением ненавистного Афанасия). Он имеет тенденцию объединять всех, кто противился Евномию, будь то омоусиане или омиусиане — и даже ариане![166]Все они в конечном счете сходились в том, что Божественная сущность совершенно скрыта в тайне, тогда как Евномий настаивал, что богословское учение может быть изложено в полном свете знания. Филосторгий высоко ценит Евсевия как историка, хотя и упрекает его в некоторых ошибочных мнениях, относящихся к религии, поскольку он рассматривал Божество как недоступное уму и постижению[167]. Даже Арий подвергается упрекам за абсурдное утверждение, что Бог не может быть помыслен, или постигнут, или познан человеческим разумом. Лишь Евномий очистил учение о вере, замутненное с течением времени, и тем самым придал ему состоятельность. Он вряд ли бы принял именование «неоарианин», которым пользуются современные ученые[168].

Итак, Филосторгий не был лишь ограниченным сектантом. Он выказывает свое восхищение перед мудростью и литературными достоинствами главных оппонентов Евномия — св. Василием Великим и св. Григорием Нисским. Ему присущи определенные навыки литературной критики и широта интересов к нецерковным событиям и природному миру, чему непросто найти аналоги среди православных историков. Более того, очевидно, что он пользовался источниками, в особенности «неникейского» происхождения, которые нам больше недоступны. Мы можем лишь высказать сожаление, что большая часть «неправославной» литературы до нас не дошла.

Одна удивительная особенность работы Филосторгия заключается в его безразличии к монашескому движению. Его герои отмечены святостью и чудотворными способностями, но нет ни одного упоминания об аскетических идеалах, захвативших христианских лидеров этого времени[169]. Кому–то видятся аскетические признаки в восторженном описании Феофила, идеального путешественника–миссионера, однако на самом деле Филосторгию гораздо важнее его учение и чудеса. Сократ, в своем более полном и уравновешенном обзоре истории Восточной Церкви, уделяет некоторое внимание происхождению, идеалам и литературе монашества[170]; он отмечает влияние, оказанное монахами на описываемые им события. Выдающееся изображение аскетических характеров, несомненно, принадлежит Созомену.