Сочинение блж. ФеодоритаHistoria Religiosa(«История боголюбцев»)[665]окончательно переносит нас в Сирию. Сирийский аскетизм имел не только свой особый характер и историю, но и независимые истоки[666]. Радикализм, требующий буквального соблюдения заповеди об уходе из мира и следовании Христу, был, пожалуй, главной чертой раннего сирийского христианства, включая универсальное требование соблюдения целомудрия после крещения. Не исключено, что первые христианские монахи в своем подражании Христу усвоили местную аскетическую традицию, подразумевающую отказ от цивилизации и возврат к естественной жизни диких животных, питающихся сырой, необработанной пищей и скитающихся по пустыням. В своей развитой форме сирийский аскетизм достиг таких крайностей, что и древние, и современные критики с равным неодобрением описывали то, как святые мужи Сирии и Месопотамии соревновались друг с другом в аскетических подвигах. Постоянные молитвы и пение гимнов, а также сознательное причинение невообразимых мучений своему телу стали, по–видимому, их главной задачей. Аскеты жили в постоянной темноте в пещерах и гробницах или на высокогорных вершинах, не защищенных от резких перемен погоды. Они не только пренебрегали простой пищей и одеждой, но и полностью воздерживались от еды в течение постоянно увеличивающихся промежутков времени и заковывали себя в железо так, что их всегда клонило к земле, а кожа истиралась и начинала кровоточить. Кульминацией этих подвигов стал св. Симеон Столпник, который тридцать с лишним лет провел на столпе высотой шестьдесят футов и пример которого породил впоследствии целую традицию «столпничества» в ранневизантийский период. Все это выглядит очень далеким от предостерегающих против показного благочестия изреченийApophthegmata, несмотря на то что некоторые герои блж. Феодорита придерживались точки зрения, выраженной в ответе Пимена на вопрос, как следует поститься:

«Надобно, по моему мнению, есть каждый день, но есть немного, не досыта… все это испытали отцы, сильные в добродетели, и нашли, что лучше есть каждый день понемногу»[667].

Блж. Феодорит имел тесные личные контакты с монахами сирийских провинций и примыкающих к Евфрату территорий[668]. Каково бы ни было наше отношение к сирийским отшельникам, очевидно, что сам блж. Феодорит смотрел на них со смешанным чувством благоговения и критики. Впрочем, эта критика едва различима: например, говоря об одном отшельнике, он замечает, что тот, «живя в мире сем подобно узнику, имел попечение только о своей душе»[669]; или рассказывает, как один аскет упрекнул другого, что тот не может избежать обвинения в самолюбии, если «Закон Божий повелевает любить ближнего как самого себя»[670]. Испытываемое же им благоговение очевидно: каждое житие заканчивается обращением к святому мужу благословить или походатайствовать за автора, а в риторическом прологе блж. Феодорит сравнивает своих героев с героями цирковых зрелищ или олимпийских игр, описывая их как атлетов или гладиаторов, которые, облачившись в доспехи Бога, вступают в бой с невидимыми врагами. Тем не менее он не собирается писать «панегирик», превозносящий их личную духовную доблесть, потому что все их подвиги суть Божие дарования, таинственные действия Святого Духа, являющие «любомудрие» (φιλοσοφία), т. е. бесстрастие (απάθεια), в подверженном страстям теле (παθητός), а также стремление к бестелесной природе и небесному граду. Монахи живут жизнью ангелов, поскольку, пребывая в теле, подражают жизни бестелесных существ. Блж. Феодорит явным образом нацелен на наставление; он и сам утверждает, что пишет для потомков. Но, быть может, у его сочинения была и какая–то другая цель?

Блж. Феодорит ссылается наHistoria Religiosaв своей «Церковной Истории»,поэтому, соотносяHistoria Religiosaс другими его сочинениями, а также учитывая внутренние свидетельства, можно с уверенностью датировать его 440 г. К этому времени блж. Феодорит уже почти двадцать лет был епископом Кира и на протяжении долгого, но едва ли спокойного перерыва в христологических спорах занимался комментированием Свящ. Писания. Его литературная деятельность была весьма обширной — он испробовал свои силы практически во всех жанрах церковной литературы от апологии и истории до экзегетики и антиеретических трактатов. Не исключено, что рассказом о деяниях святых он всего лишь хотел внести свою лепту во все увеличивающуюся духовно–назидательную литературу, тем более что такая задача могла иметь непосредственное отношение к его сосредоточенности на библейских комментариях во время затишья в христологической полемике. ВHistoria Religiosaон постоянно цитирует или упоминает Библию, периодически обращается к образам Моисея, Давида, Илии, Петра и других; преданность же его героев Жениху напоминает нам, что блж. Феодорит написал комментарий на Песнь песней. Крюгер показал, насколько распространены у него явные ссылки на библейские события и как широко применяется типология в качестве «модели чтения святых», так что «если святые… подобны библейским персонажам, тогда повествующий о них текст сам подобен книгам Свящ. Писания, истинному свидетельству о деяниях Бога среди Его святых мужей»[671].

Тем не менее не перестает обсуждаться и возможность политических мотивов блж. Феодорита. В своем исследовании Житий св. Симеона[672]Петерс отстаивает точку зрения, что блж. Феодорит писал под прямым давлением, желая реабилитировать себя в глазах сирийских монахов; он был запятнан своими связями с несторианами, имел разногласия с еп. Иоанном Антиохийским по поводу Согласительного исповедания, и потому аскеты относились к нему довольно холодно. Тогда, желая доказать, что он выступает защитником сирийских монахов против египетских отшельников, искавших поддержки у св. Кирилла Александрийского, он пишетHistoria Religiosa.Точка зрения Петерса была подвергнута резкой критике. Как показал Ришар[673], отношения блж. Феодорита с Иоанном Антиохийским были к тому времени уже давно восстановлены, так что в период написанияHistoria Religiosaмежду ними не осталось ни следа воображаемого Петерсом раздора. И хотя некоторые послания блж. Феодорита обнаруживают его стремление заручиться поддержкой монахов во время вновь вспыхнувшего конфликта, тем не менее, как показывает Каниве[674], эти послания отражают не столько его собственную позицию, сколько необходимость привлечь монахов к делам Церкви и гарантировать их православное вероисповедание. Действительно, приверженность православию является отличительной чертой каждого описанного вHistoria Religiosaподвижника, но все же главная цель блж. Феодорита состояла в том, чтобы заставить потенциально самостоятельные монашеские общины подчиняться авторитету епископа и не расходиться с ним в вопросах вероучения, что же касается самооправдания, то оно не входило в число его замыслов.

В свою очередь, опираясь на эти ранние исследования, Урбайнчик[675]показал, что описание блж. Феодоритом своих героев в равной степени предполагает как личную, так и церковную мотивацию. Исследователь напоминает, что большую часть своей жизни блж. Феодорит принимал активное участие в продолжительном противостоянии Египта и Сирии, в ходе которого и св. Иоанн Златоуст, и Несторий лишились Константинопольской кафедры, и что озабоченность епископов независимостью монахов в этот период обнаруживается в том числе и в правилах Халкидонского Собора. На этом фонеHistoria Religiosaоказывается «политическим трактатом», который выполняет «три функции»: во–первых, «отстаивает исключительное положение Сирии в жизни Церкви, указывая на то, что Сирия, подобно Египту, располагает мужами выдающегося благочестия», во–вторых, «изображает этих мужей подчиняющимися Церкви, давая таким образом другим аскетам пример для подражания», и, в–третьих, «демонстрирует исключительный авторитет блж. Феодорита в регионе»[676]. Внимательное знакомство с текстом показывает, что сам блж. Феодорит является постоянным героемHistoria Religiosa: он выступает очевидцем в семнадцати из двадцати восьми житий, а его мать появляется в четырех. Отказавшись от светской жизни под влиянием некоего Петра, вылечившего ее больной глаз, она на тринадцатом году замужества забеременела Феодоритом, после чего прп. Македонии посоветовал ей посвятить сына Богу. Когда блж. Феодорит был еще ребенком, она отправилась вместе с ним к святым мужам, которые, как намекает рассказчик, выказали ему уважение. Таким образом, история самого блж. Феодорита оказывается связана с библейской «типологией». Когда же он уже в качестве епископа приходит к святым мужам, живущим в пределах его епархии, то они встречают его с «чрезвычайным почтением»[677]. Эта подспудная личная тема переплетается с явными мотивами признания отшельниками авторитета епископа: все епископы «заслужили признание, но блж. Феодорит — более всех прочих»[678].

Скорее всего, блж. Феодорит ставил перед собой сразу несколько целей, одной из которых была защита аскетического движения. Он явно обращался к образованной публике, и, как замечает Каниве, мы можем с уверенностью утверждать, что образованные и культурные люди того времени, особенно язычники, с презрением относились к монахам, видя в них невежественных крестьян и лицемеров, подрывающих основы общественной жизни. У блж. Феодорита можно заметить следы критики, направленной непосредственно против аскетических практик сирийских отшельников, которые заметно проигрывали по сравнению с героями Палестины и Египта. И хотя блж. Феодорит никогда открыто не заявляет о своих апологетических целях и отвечает на критику лишь в эпилоге, который, скорее всего, был добавлен позднее[679], тем не менее его выбор безупречных примеров для подражания, изображение жизни отшельников как образцовых примеров христианской жизни, как новых эпических героев, победителей в новом противостоянии, воплощающих в себе новый тип человека, — все это позволяет предположить, что его повествование было задумано как ответ на критику. По его собственным словам, он предполагал написать не панегирик, ahistoria; но в античном мире история подразумевала изображение нравственных примеров для подражания, так что Феодоритово собрание житий вполне укладывается в популярную традицию «жизнеописаний мудрецов». Истинное любомудрие изображается при помощи серии биографических портретов. Недаром сам блж. Феодорит называет свое сочинениеPhilotheos historia(«История боголюбцев»), что может быть откликом наPhilosophos historiaГалена.

Все эти обстоятельства показывают, почему сочинение блж. Феодорита отличается по своей форме от произведений, которые мы рассматривали выше. Оно не содержит ни довольно размытого собрания изречений и историй, ни автобиографического описания своих путешествий, но представляет собой ряд житий святых. Его принято делить на тридцать глав (первоначально оно состояло из двадцати восьми — XXII и XXIII составляли одну главу, но в какой–то момент разделились, то же самое произошло и с главами XXIV и XXV)[680]. Оно снабжено прологом и заключительным трактатом «О Божественной любви», который, скорее всего, был написан несколькими годами позже. Каждая глава посвящена преимущественно одному подвижнику, который является либо основателем монастыря («гимнасия» или «хора», как обычно называет его блж. Феодорит), — в этом случае рассказ о его житии может включать также и рассказ об учениках, — либо великим образчиком отшельнической жизни; и в том и в другом случае перед нами предстают безупречные примеры монашеского идеала. Мы узнаем кое–что о предшествующей жизни отшельника, об особенностях его аскезы, о связанных с ним историях, о его отношениях с народом, епископами и другими людьми, а также о совершавшихся им чудесах и о его учениках.

Блж. Феодорит дает некоторые указания на предполагаемый план своего сочинения: оно более или менее следует хронологической и географической схеме. Сначала он вводит героев прошлого, которые уже умерли, начиная с Иакова Нисибинского, затем обращается к ныне живущим — и опять начинает с Иакова, святого мужа, проживающего в его епархии в Кире, которому он посвящает самую длинную главу своего собрания. Еще одно длинное житие, повествующее о св. Симеоне Столпнике, помещено среди жизнеописаний более поздних святых, так что фрагмент, в котором рассказывается о смерти святого, почти наверняка является позднейшей вставкой[681]. С другой стороны, многие ранние истории описывают людей, связанных с Антиохией, с некоторыми из них — Афраатом, Петром, Зеноном, Македонием — блж. Феодарит был знаком в молодости. Более поздние главы в основном посвящены монахам, обитающим вблизи Кира. Большинство отшельников — мужчины, однако в последних трех главах описываются святые жены. Несколько житий представляют собой краткие заметки, но в большинстве случаев это повествования о происхождении святого, методах его аскезы, случаях из жизни; причем каждое житие является самостоятельным литературным произведением, потенциально независимым от сочинения в целом. В частности, это относится к Житию св. Симеона, в случае которого связь рассказа блж. Феодорита с более ранними версиями жития остается достаточно сложным вопросом[682].

Это подводит нас к проблеме источников. Блж. Феодорит, желая поручиться за достоверность описываемых им необыкновенных событий, утверждает, что некоторые из них он наблюдал собственными глазами, а те, которым не был свидетелем, услышал от очевидцев. Это заявление, по–видимому, исключает использование им письменных источников и, как доказывает Каниве[683], таких источников действительно не было. Блж. Феодорит пересказывает популярные легенды, которые возникали вокруг фигур, подобных Иакову Нисибинскому[684]. Он часто указывает, откуда берет свою информацию, одновременно упоминая имя надежного свидетеля, как, например, своей благочестивой матушки или Акакия Верийского. Даже в Житии св. Симеона можно заметить разницу в описании того, что блж. Феодорит видел своими глазами, и того, что он услышал от других. Каниве полагает возможным доверять словам блж. Феодорита. Однако Житие св. Симеона, в отличие от других глав, гораздо больше напоминает проповедь на день святого или увещевание к паломникам; оно очень похоже на панегирик, и его стиль тяготеет к риторике — в той мере, в какой герой Жития сравнивается с пророками Ветхого Завета. Более того, оно содержит апологию «столпничества», что сближает его с сирийским Житием, написанным в 474 г. У нас мало оснований считать, что сирийская версия, как предполагал Делайе[685], зависит от блж. Феодорита; поэтому более правдоподобным кажется объяснение Фестюжьера, согласно которому обе версии опираются на «официальную» апологетическую легенду, составленную прислуживавшими св. Симеону монахами[686]. Тем более что сам блж. Феодорит упоминает о других историях, имевших хождение еще при жизни святого. То, что повествование блж. Феодорита представляет собой компиляцию, опирающуюся отчасти на первоисточник, а отчасти — на его собственный опыт, выглядит наиболее вероятным. Тем не менее, текстологические проблемы, касающиеся данного аспекта сочинения блж. Феодорита, до сих пор остаются нерешенными.

БезHistoria Religiosa блж.Феодорита наше знание о сирийском монашестве было бы намного беднее. По подсчетам Каниве, в этом сочинении сообщается о семидесяти пяти аскетах, многие из которых не упоминаются больше нигде[687]. Тем не менее в ряде мест блж. Феодорит, по его собственному признанию, действует выборочно, что дало повод говорить о его «фрагментарном знании истории сирийского монашества»[688]. У него есть основания для «сглаживания» крайностей описываемого им движения[689]. Хотя он и упоминает о крайних формах аскезы, однако избегает задерживаться на них; он одобряет тех деятелей Церкви, которые, подобно ему самому, пытаются сдерживать аскетов, и спешит охарактеризовать житие своих героев как «ангельское». Но в чем заключается это «ангельское житие»? Прежде всего, в девственности, поскольку бестелесным существам нет надобности в продолжении рода; затем — в явном выходе за пределы естественных человеческих потребностей и ограничений, что достигается суровым постом и исключительной физической выносливостью; но самое главное — в постоянном поклонении Богу, поскольку ангелы на небесах предстоят Творцу и поют Ему славу. Чтение псалмов и пение гимнов, созерцание Божественной красоты во время чтения Свящ. Писания — вот основные виды деятельности, ради которых монах отрекался от мира и мирских забот. Ради непрестанной молитвы и поклонения он пренебрегал естественными потребностями. Безусловно, здесь присутствовал и элемент сознательного умерщвления плоти, возможно предполагавший отказ от тела как от чужеродного элемента — дуализм никогда не был чужд Востоку; тем не менее упражнение тела могло свидетельствовать о желании сделать его истинным храмом Святого Духа. В других своих сочинения блж. Феодорит сочувственно относится к браку и, подобно большинству отцов, стоит в явной оппозиции к крайнему дуализму манихеев и им подобных. Даже идеал бесстрастия (απάθεια), который столь часто фигурирует вHistoria Religiosa,в других местах признается атрибутом одного лишь Бога, недоступным для тварных существ. В целом даже в этой своей работе блж. Феодорит склоняется к умеренности, спокойствию, доброте и кротости, так что временами можно заметить явное расхождение между фактами, сообщаемыми им об аскетах, и их обобщающими описаниями. Отчасти это смягчение достигается за счет «эллинизации» персонажей, описываемых в соответствии с философскими и героическими моделями избранного жанра. Так, блж. Феодорит приписывает своим новоявленным философам кардинальные греческие добродетели: σωφροσύνη, δικαιοσύνη, ανδρεία и σοφία (благоразумие, справедливость, мужество и мудрость), хотя в эпилоге он описывает их высшую цель в терминах христианской добродетели — любви (αγάπη), намеки на которую присутствуют и в образах его героев, особенно когда речь заходит об их посвящении себя Жениху. Но более всего поражает блж. Феодорита в аскетах их выход за пределы возможностей человеческой природы, поскольку они являют собой новое, основанное во Христе человечество.

Несмотря на то чтоHistoria Religiosaне уделяет такого же большого внимания внутренней духовной брани с демонами, как аскетическая литература Египта, герои блж. Феодорита тоже ополчаются против зла и язычества. Они побеждают диавола при помощи экзорцизмов, проповедей и чудесных исцелений, зная, что, одержав победу в этом состязании, будут увенчаны неувядающим венцом бессмертия в Царствии Небесном как подражающие пророкам Божиим, а стало быть, и самому Христу. Это наделяет их дерзновением (παρρησία) пред Богом и авторитетом среди людей. И поскольку еще одной функцией ангелов является покровительство народам и людям, то аскеты, подобно ангелам на земле, обладают властью и авторитетом в мирской жизни. И хотя их цель состоит в том, чтобы избегать встреч с людьми и беседовать с Богом (столп св. Симеона становился все выше и выше, унося святого от людских толп), очевидно, что святые мужи не только служили назидательным примером, но и играли весьма важную роль в наполовину христианизированном обществе поздней Римской империи[690]. Население искало у них исцеления от недугов плоти, а также от социальных и политических болезней, обращалось к ним за судебными решениями и различного рода советами. На страницахHistoria Religiosaмы узнаем о том, как св. Симеон Столпник на своем столпе ежедневно в девятом часу дня вершил правосудие, дарил утешение и духовную помощь всем приходящим к нему, а на закате вновь возвращался к молитве, продолжавшейся до девяти часов следующего дня. Но мы также видим, как естественно воспринимает блж. Феодорит тот факт, что его любящая роскошь молодая мать, страдая от болезни глаз, ищет помощи у Петра Галатянина, а его бездетные родители обращаются за помощью к прп. Македонию, «вкушавшему один ячмень». Далее мы находим истории, в которых святые мужи смело противостояли языческим императорам и поступали какpatroniдля граждан, впавших в немилость. Необыкновенные подвиги выделяли их из толпы как святых мужей, и их святость придавала их речам свободу перед земными и небесными владыками, которая была недоступна для остальных. Такое представительство высоко ценилось, отчего не говорящие по–гречески провинциалы приобретали авторитет, делавший их новой социальной элитой. Выдающийся аскет, к какому бы социальному классу он ни относился, превосходил границы человеческого естества и считался принадлежащим ангельскому миру. Таким образом блж. Феодорит оправдывал то, что и так уже стало социальным фактом: сильнейший импульс «диких, облаченных в шкуры бродяг… [которые] взволновали греко–римский мир своими театральными жестами»[691], и последовавший за ним сдвиг власти и влияния в обществе и культуре поздней Римской империи.

Нарисованная блж. Феодоритом картина «ангельской жизни» монахов соединяет в себе мотивы, уже знакомые нам поHistoria тоnachorum.В прологе к этому сочинению мы тоже встречаем монахов, изображенных в виде новых пророков, истинных рабов Божиих, занятых не добыванием пищи и одежды, но постоянной молитвой и песнопениями и ожидающих в пустыне пришествия Христа. Сирийский аскетизм может иметь свои собственные особенности и истоки, но в глубине он очень схож с египетским. Как и в Египте, в Сирии к отшельникам обращались за исцелением и утешением, как к оракулам классической древности. И в той и в другой монашеской литературе отшельники вступали в схватку с ложными богами и силами зла[692]. Они отправлялись в пустыни или на вершины гор, чтобы встретить демонов на их собственной территории; сражались с ними исцелениями и экзорцизмами; захватывали могилы и склепы, служащие им укреплениями, и продолжали борьбу до самого конца. Монахи следовали за Христом, вооружившись верой, способной сдвинуть горы. Поэтому разве удивительно, что чудеса сбывались, дикие звери приручались и небеса сходили на землю? Они принадлежали другому миру. Такова была их позиция, по крайней мере согласно монашеской литературе.

Для дальнейшего чтения

Источники

Doran, Robert, 1992. The Lives of Simeon Stylites, trans, with intr., Kalamazoo, MI: Cistercian Publications.

Price, R. М., 1985. Theodoret of Cyrrhus. A History of the Monks of Syria, trans., Kalamazoo, MI: Cistercian Publications.

Исследования

Brock, S. P., 1973. “Early Syrian Asceticism”, Numen 20. P. 1–19.

Brown, Peter, 1971a. “The Rise and Function of the Holy Man in Late Antiquity”, JRS61. P. 80–101.

Krueger, D., 1997. “Typological Figuration in Theodoret of Cyrrhus's Religious History and the Art of Postbiblical narrative”, JECS 5. P. 393419.

Urbainczyk, Theresa, 1997. Theodoret of Cyrrhus: The Bishop and the Holy Man, Ann Arbor: The University of Michigan Press.