Прослеживая жизнеописания святых отцов Каппадокийцев, мы уже имели возможность наблюдать возникавшие между ними разногласия. Так, наиболее ярким примером напряженности в их личных отношениях, спровоцированной различным пониманием монашеского идеала, является нерешительность св. Григория Назианзина. На первый взгляд может показаться, что св. Григорий был человеком чувствительным, погруженным в себя, проявлявшим чрезмерный энтузиазм, неуверенным, обидчивым и легко приходящим в уныние. Однако его проблемы были вызваны не только его характером: они отражали конфликт, внутренне присущий тогдашнему обществу. В жизни св. Григория заметно личное переживание противоречия между философией и риторикой — противоречия, характерного для классической традиции еще со времен Сократа и софистов[734]. Как бы то ни было, начавшееся среди христиан монашеское движение усугубило конфликт идеалов: между отказом от мира ради созерцания, с одной стороны, и долгом перед обществом, карьерой, успехом — с другой. Именно в это столетие будущие христианские лидеры бьыи вынуждены первым делом взвешивать противоречащие друг другу требования деятельной и созерцательной жизни, балансируя между обязанностью служить Церкви и стремлением к личному спасению, которое, согласно представлениям того времени, могло быть достигнуто только путем ухода из мира. Идеал св. Григория можно было бы расценить как христианизированную версию «классической» модели, популярной среди досужей образованной элиты, которая стремилась к философии и сторонилась мирских амбиций. Наоборот, семейство св. Василия явно придерживалось эгалитарной модели, предполагавшей простой жизненный уклад и тяжелый физический труд наравне с освобожденными рабами — идеал, слишком суровый для св. Григория[735]. И хотя высказывалось предположение, что св. Григорий сознательно избрал средний путь[736], все же святитель так никогда и не сумел разрешить этот конфликт окончательно. Его деятельность служит прекрасным примером, с одной стороны, повиновения долгу, а с другой — бегства от него при первом же разочаровании. На основании посланий и слов его обычно характеризуют как «активного и деятельного священника», как вовлеченного в «богословские споры, церковную политику, богослужебную жизнь и заботу о бедных» человека, который при этом «частенько изображал себя отшельником, находящимся не на своем месте, болезненным созерцателем, принуждаемым к действию…»[737]. Тем не менее жизненный путь св. Григория положил начало важной дискуссии о том, какие качества необходимы для посвящения в духовный сан, — дискуссии, в результате которой преданное и ответственное служение бьшо признано не только совершенно законным способом почитания Бога, но и гораздо более трудным[738]. Но как бы высоко св. Григорий ни ценил деятельную добродетель, видя в ней возможный путь достижения предварительного очищения, все же главной его целью оставалось созерцание (θεωρία), хотя он и понимал, что священник, «обоженный и обоживающий»[739], обязан приводить к Богу остальных. Взгляды св. Григория оказали влияние и на других богословов, — например, на св. Иоанна Златоуста, который в течение десятилетий пытался быть аскетом на патриаршем престоле Константинополя, только для того чтобы счесть занимаемое им место слишком неподходящим для власяницы.

Св. Василий был одним из тех, кто проложил этот путь, причем конфликт идеалов, по–видимому, затронул его не слишком глубоко. И он, и св. Григорий Назианзин, как священники, сталкивались с противодействием монашеских общин местным епископам. То, что подобные конфликты издавна имели место в Малой Азии, становится ясным из правил собора в Ганграх. К сожалению, точная дата проведения этого Собора неизвестна, однако предметом критики на нем стали аскетические принципы Евстафия[740], друга св. Василия, причем, согласно принятым соборным правилам, обитающие в Малой Азии аскеты признавались своего рода «контркультурным сообществом внутри городской среды»[741]. Когда же Евстафий сам стал епископом, то в глазах св. Василия он воплотил собой идеал философа, принесшего свои таланты на службу обществу и Церкви. Уже св. Афанасий в Египте выбирал и назначал епископов из монашеской среды, святые же отцы Каппадокийцы умело подобрали библейские примеры и оправдания для такого рода интеграции. Идеальным примером для св. Василия стал Моисей: сорок лет подвигов, сорок лет созерцания, сорок лет заботы о людях и руководства своими соплеменниками[742]. Имея это в виду, мы обнаруживаем в св. Василии цельную и последовательную личность, человека, который, отрекшись от мира, полностью посвятил себя служению Церкви.

Не исключено, впрочем, что идеалы и достижения св. Василия все же не вполне совпадали друг с другом, и он был гораздо более неоднозначным человеком, чем это принято считать[743]. Вероятно, самым оригинальным его вкладом в развитие общежительного монашества было правило послушания. Но при этом сам святитель не подчинялся никому. Он был деспотичен как епископ и нечувствителен к щепетильности своего друга и брата. Он предписывал смирение и самоотречение братьям своей общины[744], однако сам целеустремленно добивался кафедры и ревностно относился к своему авторитету. То, что его обвиняли в гордости и высокомерии, становится ясно из сочиненного св. Григорием панегирика, в котором тот оправдывает характер своего друга, говоря: «Кичливостью называли они постоянство, твердость и непоколебимость его нрава»[745]. И все же сам св. Григорий никогда не переставал считать свое рукоположение епископом Сасим актом принуждения со стороны св. Василия[746]. И несомненно, благом для Церкви было то, что человек такого склада, как св. Василий, не сумел претворить свою теорию в жизнь. Тем не менее его жизнь и сочинения представляют собой разоблачающий пример того, насколько трудно было жить в согласии с идеологией эпохи, когда взятая на себя ответственность налагала на человека неизбежные требования — требования, которые лишь по видимости согласовывались с его характером и темпераментом.

Брат св. Василия, св. Григорий Нисский, достиг, пожалуй, наибольших успехов в разрешении этого конфликта. Из его раннего сочинения «О девстве»[747]мы узнаем о его женитьбе; и не исключено, что явное противоречие между этим фактом и непосредственным предметом трактата помогло ему осознать, что реальное существо дела было бы неправильно интерпретировать в терминах брака и целомудрия, — скорее ключевым моментом соединения с Богом следует считать бесстрастие (απάθεια) души, предполагающее перевоспитание желания[748]. Политическое маневрирование св. Григория может показаться странным в свете его «мистических» сочинений. Однако Свящ. Писание содержит достаточно примеров подобного образа жизни. Для обоих Григориев такие великие библейские персонажи, как Моисей и Павел, служили примерами того, как мистический опыт общения с Богом может быть передан людям[749]. Не исключено, что написанная св. Григорием Нисским «Жизнь Моисея» была адресована священнику[750]. Таким образом, идеалом Каппадокийцев было уравновешивание обеих тенденций, и в долгосрочной перспективе развитие этого идеала могло иметь гораздо большие последствия, нежели любые личные конфликты, приведшие к его возникновению.

Для дальнейшего чтения

Исследования

Coakley, Sarah (ed.), 2003. Re–Thinking Gregory of Nyssa, Oxford: Blackwell.

Ruether, Rosemary, 1969. Gregory Nazianzen, Rhetor and Philosopher, Oxford: Clarendon Press.

Sterk, Andrea, 2004. Renouncing the World Yet Leading the Church: The Monk–Bishop in Late Antiquity, Cambridge, MA: Harvard University Press.