Кто имеет ложное понятие о восточной церкви и при всяком сомнительном для себя обстоятельстве не сомневается приписывать ей некоторые погрешности, тот, прочитав надписание сей молитвы, легко может придти к той мысли, что как некогда осьмым правилом Карфагенского собора воспрещено сообщать умершим таинства крещения и Евхаристии, так и теперь употребление сей прощальной молитвы, подающей отпущение грехов умершему тем же порядком, как бывает и в таинстве исповеди, не должно быть дозволено. Напротив, другие, вникая в сущность действия и не находя здесь никакой формы таинства, оставляют всякое ложное подозрение об усопших, которым, как и всякою церковною молитвою, испрашивается только ослабление одних наказаний и запрещений или эпитимий. Ибо, если восточные христиане многоразличными молитвами стараются испросить у Бога помощь и облегчение, и если притом известно им, что (по словам Вальсамона на 20 правило того же Карфагенского собора) умершие не могут пользоваться никаким общением таинств: то, чтобы явственна была причина того благочестивого их обряда, по которому они не отвергают благодати разрешения, надлежит привести сюда те роды запрещений, которые налагает церковь на согрешающих по различным степеням их отлучения, и которые показаны выше в молитве для разрешения запрещаемых. Итак, представив сей древний образ исполняемых запрещений или эпитимий, утверждаем, что кто отходит из сей жизни, не свергнув с себя бремени временных запрещений или эпитимий, тот остается виновным в неисполнении их во всей полноте и силе, то есть не примиренным с церковию, — следовательно никаким образом не заслуживает молитв о себе, со внесением своего имени в поминальную книгу или в диптих, и церковь не удостоивает его блага — совершать его память изъятием частицы за его душу. Посему если церковь заблагорассудит наконец принять его в общение молитв и прошений после смерти: то должно быть допущено чтение над ним и сейпрощальной молитвы, как наследие древности, для того, чтобы прочие верные приняли в свои благочестивые объятия того умершего, которого, как запрещенного, отвращались при жизни, и потщились посредством своих молитв отвратить наказание, имеющее последовать в будущем веке. Ибо кто, быв предускорен смертию, не мог достигнуть дара разрешения в каком–либо запрещении: тот хотя и бывает разрешенным у Бога, но не почитается таковым у церкви; между тем как можно и должно сподобить его сего благодеяния, состоящего в распоряжении церкви, наипаче в том случае, когда он, находясь еще в живых, известными знаками выражал свое сокрушение и раскаяние. Здесь подается умершему прощение и окончательное разрешение только в том запрещении, в котором он находился. Итак, что осуждают некоторые по недоразумению или вражде к восточной церкви, то не напрасно и не незаконно учинил император Александр, брат Льва Премудрого, когда испросил прощение отцу своему после его смерти у общего собрания всех верующих, ибо это прощение относилось только к церковному запрещению, которое было на него наложено, а не касалось самого греха, от которого разрешает таинство покаяния. Таким образом и все умершие прощаются сею молитвою только в наложенных запрещениях или эпитимиях за прежние их грехи, в которых они раскаялись, а не в самых тех грехах, в которых они не каялись. Подробнее о сем предмете смотри в книге «Камень веры», в догмате о благотворении преставльшимся.