Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Каждую Страстную седмицу на Литургии Великого Четверга звучит весьма пространное евангельское чтение, составленное из отрывков нескольких Евангелий. Почему это так? Почему, поставив, казалось бы, в центр сегодняшнего дня первую Евхаристию, Тайную Вечерю, Церковь предлагает нам, своим чадам, задуматься над тем, почему уже самая первая Евхаристия, которая была установлена Христом, сопровождалась многочисленными проявлениями различных человеческих немощей: неверия самих апостолов, ложного понимания ими сути Христова служения, многочисленными обольщениями со стороны апостолов самими собой, а самое главное, искренним непониманием того, что кто–то из них может предать Христа, может отречься от Христа.

Почему именно такого рода собрание евангельских текстов предлагается нам сегодня? Хотя, казалось бы, пройдя весь Великий пост, мы подошли к этой Литургии с пониманием того, что Церковь — прежде всего мы сами, объединенные со Христом в таинстве Святой Евхаристии. Наверно, в этом есть очень важный для нас смысл, именно имея в виду сегодняшний день. Потому что сегодня, с одной стороны, нам открывается то, что является сущностью Церкви. Сегодня нам напоминается конкретно и зримо не просто о событии Тайной Вечери и о том событии, которое явило миру Церковь. Не в качестве какой–то вселенской мировой монархии, возглавляемой Христом, о чём мечтали до последнего момента даже апостолы. Не в смысле какой–то новой организации призванной охватить или опутать весь мир, подчинив его себе. Не в смысле, может быть, даже привычного для нас образа храма, в который приходят христиане, чтобы отстоять службу, вычитать молитвы и исполнить свой долг ежегодного приобщения Святых Тайн Христовых. Нет. Тут совершенно иное. В тот момент Церковь была сконцентрирована в этой самой горнице, в этом, в общем–то, можно сказать, случайном доме, хотя Спаситель всё–таки выбирает этот дом каким–то особым образом, для Него значимым, и состояла она из небольшой горстки людей. Казалось бы, здесь уже можно остановиться, затаить дыхание и умилиться тому, как это прекрасно, как это величественно в своей, так сказать, простоте. Маленькая группа людей, и уже есть Церковь. И эта группа людей победит мир.

Что же это за люди, столь непохожие на нас? Нет, оказывается, люди были на нас очень даже похожи. И опять совершенно, я бы сказал, не щадя самих себя, евангелисты показывают нам апостолов. И мы узнаём из сегодняшнего евангельского чтения, что, оказывается, не только Иуда Искариот негодовал на то, что миро употребляется таким непрактичным образом, а все апостолы. И вдруг становится ясно то, о чём мы с вами говорили в прошлый раз: оказывается, у всех апостолов, не только у Иуды, было очень даже непохожее на подлинно христианское понимание той самой Церкви, которую они сами–то и должны были составить. Начинаются опять какие–то взаимные упрёки апостолов друг другу. А уж когда Христос вновь начинает напоминать им о предстоящих страданиях, конечно, усугублённых тем, что предавать Его будут свои (чужие не предают, чужие убивают, а предают–то именно свои). Начинается эта сумятица в сердцах апостолов. Кажется, что уж тут–то они должны были исполниться смирения, должны были бы взглянуть на себя здраво, во всей своей немощи. Ничего подобного. Начинаются — наверняка, произносившиеся с оглядкой друг на друга — вопросы к Христу: «Не я ли. Господи?». И каждый старался произнести этот вопрос проникновенней, выразительней, искренней. («Конечно не я, ведь я так вдохновенно и искренне, хотя и не без ложного смирения, спрашиваю Тебя об этом»). А вот прямой и честный, в чём–то даже беззащитный в своей прямолинейности апостол Пётр, как мальчишка, самонадеянно заявляет, что уж, конечно, он никогда не предаст Учителя. И может ли быть иначе, если он столь предан Христу, что даже сначала воспротивился дать Спасителю омыть свою ногу, а потом готов был с головой погрузиться в воду, которой Тот омывал ноги Своих учеников, только бы показать Спасителю, что он Его человек. И так же по–мальчишески самонадеянно апостол Петр утверждает, что уж, конечно, он не отречётся, если даже все отрекутся, при этом, наверняка, он смотрит на всех, а все смотрят на него.

И Христу приходится смирять его. Но как Он его смиряет? Он ведь не смиряет его жестоко и сурово. Он с любовью, с заботой о нём предупреждает его о его будущем падении и уже, по сути дела, гарантирует ему Своё прощение. Нет у Него других учеников, кроме таких, как они. Кроме таких, как мы. И что же? Какова может быть при этом Церковь? Я думаю, что и для Спасителя это были минуты глубоких переживаний по поводу Своих учеников. Они, конечно же, более Его искушали, нежели помогали, нежели поддерживали Его.

Он берёт лучших и уже не надеется на всех остальных, и с лучшими идёт в Гефсиманский сад. Может быть, эти Его ученики в труднейший для Него момент будут с Ним, поведут себя как–то иначе? Более надёжно, более твёрдо и милосердно к Нему. Ибо обратим внимание на то, что ведь до последнего времени сила этой малой Церкви была основана только на Христе. Это Христос прежде всего исцелял. Это Христос прежде всего проповедовал. А они ходили рядом, возле Его столь, как оказалось, быстропроходящей земной славы. И сейчас они рядом с Ним в надежде получить хоть какое–то разъяснение, трое, выбранные в этот момент и уж явно гарантированные от того, что они предадут или отрекутся от Него. И что же? Сон. Как это естественно, по–человечески — заснуть в тот момент. Да, мы можем даже сейчас подвести физиологическое обоснование того, что произошло с ними в условиях резкого похолодания восточной ночи, в условиях стрессовой ситуации, после приёма пищи и перенесённых неприятностей в общении со своими друзьями. А тут ещё Учитель требует от них молиться. Нет, надо отдохнуть. В конце концов. Он же Христос, может быть, справится как–нибудь и без них. И что они могут сделать? Чем они помогут Ему — Богу? Сложная гамма чувств, но очень понятная. Нам с вами весьма знакомая. И Христос опять остаётся один. Уже не двенадцать лучших, из которых один предаст, а десять разбегутся, а трое лучших рядом с Ним, и они — спят. Какое привычное состояние души христианина на земле! Спать, когда Господь скорбит.

Да, потом будут вот эти неуверенные попытки себя реабилитировать перед Христом, апостол Пётр достанет нож и даже отсечет ухо одному из рабов. Как это всё глупо и мелко. А ведь первая в мире Евхаристия уже состоялась. И все, включая даже предателя Иуду, получили полноту благодати церковной жизни. Почему это так? Потому что, даже получив полноту благодати церковной жизни, благодати Евхаристии, человек всё равно ухитряется не просто грешить, но даже предавать Христа. И мы это по собственному опыту тоже знаем. Да, к счастью для нас, не довелось нам на земле встретиться с Христом. И мы предаём Его заочно, ведя такую жизнь, какую часто ведём. Но, встретившись с Ним в реальности здесь на земле, как бы мы Его предали, как бы от Него отреклись? Наверно, может, гораздо более «выдающимся» образом, чем это сделали апостолы. И вот здесь возникает какой–то парадокс, парадокс накануне сегодняшнего вечера Великого Четверга, когда во время утрени мы будем размышлять о Страстях Христовых, мы, подобно апостолам, приобщившиеся благодати Евхаристической чаши, придём созерцать страдания Христа, придём созерцать отречение почти всей Церкви от своего страждущего Учителя, от своего страждущего Спасителя.

Конечно, всё это можно воспринять как нечто условное, относительное. Мы вспоминаем то, чего с нами не было. А не было ли? Наверно, всё–таки было. И, увы, не раз, когда мы отрекались от Христа и предавали Христа. А потом шли к Чаше. Вот почему, чем больше проходит времени, тем больше вызывает у меня чувство внутреннего неприятия то, что утвердилось с XVII века в нашей именно церковной практике. Это обязательная исповедь перед каждым причащением. Как будто можно на всех исповедях, даже вместе взятых, так очиститься от грехов, что стать наконец достойным причащения.

Не может этого быть ни после одной, ни даже после тысяч исповедей. Этого не может быть даже после всей прожитой жизни, даже прожитой неплохо, ибо только Господь Бог любовью Своей и милосердием покрывает всех нас, и исповедующихся, и не исповедующихся, но зато много раз согрешивших. Атак прекрасно: произнёс положенные слова покаяния, услышал положенные слова отпущения, и идёшь с чистой совестью причащаться, как будто ты действительно очистился от всех своих грехов. Такая исповедь убивает в нас покаяние. Но одновременно даёт возможность лишний раз лукаво сказать Богу: «Я сегодня не готов. Я сегодня не успел исповедаться». Или: «Я исповедался таким образом, что не всё сказал, а священник не всё понял». Как будто Богу с самого начала не ясно всё, что наполняет наши души. Конечно, мы не готовы к сегодняшнему причащению. Конечно, и этот пост не изменил нас кардинально. Но вспомним апостолов. Они тоже оказались «не готовы» практически все. В том числе и апостол, к которому мы нередко прибегаем как к нашему небесному покровителю, как к нашему православному небесному лоббисту, Иоанн Богослов. Кто, как не он, спал в Гефсиманском саду? Кто, как не он, негодовал на женщину, умащавшую тело Христа миром? И он был в их числе. Так что нет у нас с вами примеров для подражания безусловных, кроме как Самого Господа Иисуса Христа, Который вот так принимал немощных Своих учеников.

Надо надеяться, что сегодня на этой Евхаристии Он примет и нас с такой же любовью и, может быть, будем надеяться на это, с меньшей печалью, чем тогда, но с пониманием того, что если мы всё–таки пришли сегодня ко Причастию, то где–то, пусть в малой части своей души, мы всё–таки являемся христианами. А значит, являем ту Церковь, которую Господь пришёл основать на этой земле. Вне зависимости от зданий, помещений, стран, народов и эпох. Мы та самая Церковь, которая была, есть и будет, пока будет мир. Церковь Христова.

Аминь.

02.05.2013