Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Притча о милосердном самарянине побуждает нас, как мне кажется, задуматься о том, что регулярно происходит в нашей жизни, но что мы так часто игнорируем. Нет ничего более распространенного, чем убеждение в том, что основополагающие нравственные истины столь очевидны, что о них не стоит много говорить, много думать, а самое главное, что им стоит следовать. Жизнь течет своим чередом, и нам кажется, что сущность любой нравственности, тем более нравственности христианской, столь проста и очевидна, что ее можно, по существу, игнорировать.

Так было во все времена, и неслучайно в сегодняшнем евангельском чтении приходящий ко Спасителю совопросник, один из учителей закона фарисеев, задает Ему вопрос, ответ на который мог бы посрамить этого нечестивого, как кажется ему, учителя нравственности, выявить Его ложное мировоззрение. Он решается на то, чтобы задавать эти, казалось бы элементарные, вопросы не из подлинного желания познать истину, ибо кажется, что истина ведома всем, кроме этого странного проповедника, каковым воспринимают Спасителя. Конечно, Христос знает все помышления этого человека, мы не раз встречаем в Евангелии проявление этой поистине сверхъестественной, оказавшейся бы невместимой ни в какого обыкновенного человека способности Христа знать о каждом человеке всё. Итак, зная о каждом всё. Он говорит с каждым так, как будто перед Ним человек, которому Христос готов довериться, которому Христос поверил. Он таким образом позволяет человеку, даже лукавому и лживому, не просто проявить себя, но как будто дает ему возможность подняться над собой. И в данном случае, игнорируя сокрытый в вопросе фарисея лукавый подтекст, Христос прямо и просто отвечает на его вопрос. Да, самым главным в жизни религиозной является, конечно же, любовь к Богу, конечно же, любовь к ближнему. Это знают все, во все времена, но, к сожалению, не так уж часто следуют этому своему знанию.

Возникает ощущение, что сам книжник смущается ответом Спасителя. И дело не в том, что Христос, отвечая на его элементарный вопрос, напоминает ему и всем о том, что и так очевидно. Тут, видимо, важна какая–то интонация. В этой Божественной простоте ответа Спасителя скрывается какая–то всепобеждающая сила Его слова. И кажется, что даже книжник смущен, и кажется, что он, пытаясь себя представить в каком–то ином свете не только для самого себя, но и для своего Спасителя, задает новый вопрос: кто есть ближний мой? Вопрос этот ставится в условиях иудейского мира, на протяжении многих веков противостоявшего миру языческому. В этом противостоянии иудеи все–таки сохранили веру в Единого Бога. Они жили в соответствии с этой верой и со временем выработали для самих себя такой характер взаимоотношений, при котором евреи в своей среде ощущали себя действительно как братья. Собственно, и законодательство Моисеево утверждало подобного рода принцип жизни. Евреи действительно ощущали себя братьями, которые противостояли языческому миру прежде всего своей верой в Единого Бога. И они могли в отношении друг друга поступать в достаточной мере милосердно, гуманно, это было нормой их жизни, которая помогала выстоять на протяжении веков во враждебном окружении. Да и, наверное, в современном еврействе вот эта поразительная спайка евреев, готовность помогать именно евреям говорит о том, что было основанием выживания евреев в их нелегкой многовековой истории. Но с этим безусловно положительным аспектом жизни богоизбранного народа был связан и другой аспект, глубокое убеждение в том, что ближними для них являются только евреи, только те кто исповедует веру в Единого Бога. Остальные же люди таковыми быть не могут. Поэтому вопрос книжника отнюдь не безосновательный. Возможно, своим новым вопросом он вновь хотел спровоцировать Спасителя на недолжный ответ, а возможно, захотел и сам приобщиться к какой–то неведомой ему правде, которую он ощутил в так просто ответившем на его первый лукавый вопрос Спасителе.

И Христос рассказывает притчу, из которой явствует, и сам книжник это подтверждает, что для несчастного иудея, попавшего в руки разбойников, ближним оказались не его соплеменники–единоверцы, которые пренебрегли им в момент обрушившегося на него испытания, а самарянин. Все вы знаете, что самаряне — это потомки иудеев, смешавшиеся с язычниками, которые, хоть и исповедовали веру в Единого Бога, казались уже самим иудеям не просто чуждыми язычниками, но вероотступниками, и отношение к ним было даже хуже, чем к язычникам. Но самарянин поступает по закону Моисея, хотя самаряне относились к иудеям со взаимной неприязнью. В этой готовности прийти на помощь иудею он приподнимается как над самим собой, так и над своим народом, точно так, как и книжник, отвечающий на вопрос Спасителя, говорит нечто такое, что не должен был бы говорить ортодоксальный иудей. Да, самарянин стал ближним.

И когда мы размышляем над этим евангельским эпизодом, то мы должны посмотреть на самих себя, на нашу повседневную жизнь, в которой нет, конечно же, деления на иудеев и самарян, на иудеев и язычников, но в которой, увы, нередко присутствует разделение людей на своих и чужих. Иногда оно совпадает с религиозной принадлежностью, иногда оно не имеет никакого отношения к религии, но самым главным является то, что мы — христиане, призванные относиться если не с любовью, которой у нас так часто недостает, то хотя бы с доверием, состраданием, ко всем людям, даже нехристианам. Но очень часто мы и по отношению к христианам поступаем так, как поступали иудеи по отношению к самарянам и самаряне по отношению к иудеям. И в нашей среде поступок милосердного самарянина представляется чем–то на самом–то деле неординарным. Конечно, за века христианской эры человечество во многом изменилось, и именно благодаря христианству начала гуманности и терпимости утвердились в этом мире в гораздо большей степени, чем это было в прежние века. Хотя нередко за терпимостью скрывается равнодушие, а за гуманностью — желание откупиться материально от труда нравственного участия в жизни людей страждущих. Человеческий дух лукав во все времена, и тем не менее мы можем сказать, что мы живем в мире, где милосердных самарян можно увидеть гораздо чаще, чем это было в прежние времена, хотя бы по должности милосердных.

Но мы с вами — конкретные, живые люди, и каждый из нас, посмотрев на самих себя через призму поступка милосердного самарянина, конечно же, увидит в себе псевдоблагочестивых священника и левита, прошедших мимо страждущего иудея. Мы действительно привыкли жить отчужденно и равнодушно, отзываясь лишь на скорби наших близких. Незаметно для себя мы постоянно и неуклонно проводим между окружающими нас людьми разделение на тех, кто нам симпатичен, приятен, дорог, и на тех, кто нам чужд и отвратителен. И в отношении них мы ведем себя, конечно же, по–разному. Понятие «ближний» становится для нас абстрактным. При этом страдают не только от нас, страдаем мы сами. Но в этом страдании находим обоснование для своего ложного права не сострадать, не любить и даже не помогать своим ближним. Да, у каждого из нас свои трудности и невзгоды, но были они, наверное, и у милосердного самарянина, когда на дороге он встретил страждущего иудея. Он отозвался на его страдание. У нас такого в жизни, как правило, не происходит. Немногие наши милосердные поступки часто являются результатом лишь нашего внутреннего желания сделать приятное приятному для нас человеку. Это тоже неплохо. Но как это не похоже на ту любовь к ближнему, о которой говорил Христос. Не будем представлять себе какие–то экстраординарные ситуации подобно нападению разбойников на самарянина вот на этой далекой от нас палестинской дороге две тысячи лет назад. Повнимательнее посмотрим вокруг, и мы увидим, что очень часто Господь сводит нас с теми страждущими, которые могли бы обрести в нас милосердных самарян. Но мы даже не узнаём, даже не даем себе труда задуматься над тем, чего мы не делаем, убежденные, как правило, в том, что мы делаем все возможное для того, чтобы остаться христианами. А на самом деле таковыми мы являемся крайне редко.

Аминь.

14.11.2010