Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Сегодняшнее евангельское чтение принадлежит к категории тех евангельских текстов, которые заставляют нас задуматься над тем, о чем мы нечасто думаем, чего мы подчас очень ждем и даже вожделеем и во что, по существу, как правило, не верим. Это евангельское чтение сталкивает нас с очередным чудом исцеления, которое Христос творит нарочито сверхъестественным образом, вопреки законам естества. И, слышав это Евангелие уже много раз, мы почти всегда, когда оно завершается, испытываем двойственное чувство. Трудно найти в Евангелии фрагменты, где бы с такой ясностью проступала несоизмеримость Божественной любви и человеческой немощи, человеческой неблагодарности. Я бы сказал, что это Евангелие даёт нам изначально очень выразительную картину несчастной жизни тяжело, неизлечимо больного человека. Причём такую картину, которая нам, живущим на две тысячи лет позже той эпохи, в общем–то, если не по форме, то по существу представима. Конечно, плохая система здравоохранения, которая существует у нас, всё–таки лучше, чем отсутствие всякой системы здравоохранения, как было тогда. Но, пройдя с детских лет школу районных поликлиник, мы всё–таки в большей степени, чем, например, люди, живущие на Западе, можем представить себя в очереди перед Овчей купелью, — отсидев многие часы в коридорах наших поликлиник, даже, собственно, не чая получить не то что исцеление, а даже внимание от заезженных обстоятельствами районных терапевтов.

А ВОТ теперь представьте себе ту ситуацию, когда люди годами или, как герой сегодняшнего Евангелия, десятками лет разбитые тяжелейшими недугами, лежали в ожидании этого единственного момента в году, когда неожиданно «возмущавшаяся», то есть становящаяся бурлящей, вода, как были они убеждены, становится целебной и исцеляющей. Кто–то при этом, конечно же, искренне и даже, может быть, истово молился, кто–то постоянно роптал и на Бога, и на окружавших его людей, предчувствуя, что в тот решающий момент эта толпа слепых, хромых и просто обездвиженных людей каким–то образом устремится к этой купели, отталкивая друг друга, давя друг друга. Ненавидя друг друга — и при этом чая получить от ангела, сходящего в купель, то есть от Бога! — исцеление. Это было ожидание чуда без Бога, без Христа, но от ангела чаемое.

Трудно представить, что пережил за все эти годы, за эти десятилетия тот самый расслабленный, о котором говорит сегодняшнее Евангелие. То, что он, безусловно, страдал, и страдал тяжелее других, это очевидно: таков был его недуг, столь долго он пробыл около этой купели и столь глубоко он пережил то, что называется человеческим равнодушием и бесчувствием, ибо действительно при всём желании не мог своими силами добраться до этой купели, а годами и даже десятилетиями не находилось человека, который бы мог просто протянуть ему руку и хотя бы попытаться довести его до этой купели. Это, конечно, была школа неимоверного страдания, — которое, как иногда кажется некоторым людям даже в Церкви, безусловно, полезнее радости, спокойствия, довольства и, безусловно, должно человека преображать. Нет, мы с вами очень хорошо представляем по собственному опыту, по опыту жизни нашей страны, как страдание, особенно навязываемое извне и сопровождающее жизнь человека пусть в мелочах, но постоянно, портит человеческие характеры, уродует человеческие души.

И вот в эту толпу больных телесно и, в общем–то, ущербных духовно людей приходит Спаситель и обращается именно к этому расслабленному — может быть, самому тяжело больному, самому ожесточившемуся, с вопросом, кажущимся риторическим — хочет ли он исцелиться. Кажется, расслабленному только и остаётся сказать своему Совопроснику: «Ты что, издеваешься надо мной, что задаёшь мне такой вопрос?». Но с самого начала возникает ощущение какого–то очень сложного диалога. Нет, расслабленный отвечает просто, смиренно, обезоруживая своей простотой и смирением, говоря о том, что просто он пережил и от Бога, можно сказать, пославшего ему эту болезнь, и от людей, не пытавшихся никогда ему помочь за все его годы. И без всякой связи с предыдущим вдруг Христос говорит ему о том, что прощаются ему грехи, и он выздоравливает.

Я сейчас не буду останавливаться на теме очень важной, очень сложной — на теме связи, которая существует, безусловно, между нашим телесным состоянием, между нашими болезнями и нашими духовным состоянием, нашими духовными немощами, хотя эта тема здесь обозначена вполне определённо. Тут важно другое, важно то, что вот Своим обращением к расслабленному. Своим вот таким отношением к исцелению этого больного Спаситель сразу переносит эти отношения в плоскость духовную. Не всемогущий целитель исцеляет телесный недуг, но исполненный безграничной любви к этому человеку Господь прощает ему все его грехи. А грехов у него немало, хоть он и больной, хоть, может быть, болезнь и избавила его от возможности совершать какие–то другие, может быть большие, грехи, чем те, что он совершал.

Ну а что же дальше? Дальше начинается привычная работа даже не представляющих себе, что Бог есть любовь, фарисеев доказать то, что всё происходящее — кощунство. Давайте задумаемся над тем, что, видя многократно проявления любви Христовой к людям, эти глубоко религиозные — куда, может быть, более религиозные, чем мы с вами, — фарисеи, убеждённые в своей правоте, были убеждены, что проявление любви к людям в жизни религиозной может оказываться проявлением кощунственным, если любовь проявляется в недолжное время, в недолжном месте, в недолжной форме. Любовь должна быть такой, как предписывается внешним ей законом. Если она отлична от этого, это уже не любовь, а святотатство. Вот эта неспособность распознать подлинную любовь Христа, желание представить проявления любви как какие–то магические фокусы, с помощью которых этот кощунник пытается смутить людей, — постоянная тактика фарисеев. И здесь продолжается то же самое, тем более что Христос, безусловно, бросает им вызов опять–таки, совершая это исцеление в субботу. Думаю, что если бы Он совершил его в какой–нибудь другой день, они бы нашли другие нарушения формальные, только бы не допустить в религиозную жизнь своего народа любовь.

Итак, расслабленный исцелился. И, казалось бы, фарисеям, по крайней мере, можно было бы сдержаннее проявлять своё желание использовать это в качестве компромата против Христа. Но ненависть их неуёмна. И они начинают этого человека использовать как орудие своей борьбы со Христом. А человек даже и не успел, по сути дела, сориентироваться в этой ситуации — он, действительно, не в полной мере даже понял. Кто его исцелил. А может быть, ему и не важно стало это обстоятельство, когда он вдруг пережил ощущение полнокровного здоровья после всей своей пронизанной болезнью жизни. И это было бы, наверное, ещё ничего — мы часто забываем те дары, которые посылает нам Господь, помня лишь свои претензии к Нему. Благодарность Богу мало присуща человеку в отпадшем от Бога мире. И надо полагать, что Господь не ждет её, хотя, вероятно, нуждается в ней. И, наверно, ничего страшного не случилось бы с этим человеком после того, как он действительно стал забывать Того, кто дал ему здоровье.

Но потом происходит нечто страшное. Да, явился в его жизни этот исполненный любви и добра странствующий проповедник, который отнёсся к нему так, как никто в жизни к нему не относился, явился, дал здоровье и ушёл. А он остался жить среди здоровых людей — телесно, но духовно в чём–то очень ущербных. И жить с такими людьми ведь тяжело, не приноравливаясь к их представлениям о жизни. Может быть, в какой–то момент расслабленный даже пожалел о том, что он не запомнил Того, кто его исцелил. Уж очень это интересовало тех, от кого зависело его земное благополучие в этой повседневной жизни здоровых людей. Он из изгоя превратился ведь в полноценного члена общества. А общество требует от своих полноценных членов определённого рода обязательств. И вроде бы это нормально, если общество нормально. В этом же обществе он должен был стать таким, как этого требовали фарисеи, он должен был своего не скажу даже благодетеля, своего Спасителя представить им как кощунника. И он вступает на этот путь. Обратите внимание, что это — путь безусловного греха и неблагодарности, на что Христос сразу же указует ему, встретившись с ним в Храме. Он призывает его больше не грешить, понимая, что этот человек уже готов согрешить. Призывает его не грешить, чтобы с ним не случилось чего–то худшего. И, предупреждённый своим, повторяю, не благодетелем, не исцелителем, а Спасителем о том, что он не должен грешить, человек идёт и грешит. Очень легко представить, с каким подобострастием, с каким заискивающим желанием показать, что он, хотя и исцелённый столь странным, может быть, даже не благочестивым образом, но такой же, как все, нормальный человек, он предаёт Спасителя. Ведь, если вы помните, следующая глава начинается с того, что Иисуса начинают гнать и Он уходит из Иерусалима в Тивериадскую землю.

Да, исцелённый Спасителем человек предаёт его. Как это знакомо! И предаёт Его именно потому, что пытается совместить полученное от Бога исцеление с открывшейся перед ним перспективой спокойной, исполненной какого–то, пусть даже минимального, довольства жизни среди тех людей, которые долгое время равнодушно проходили мимо него. Но именно им он с легкостью, порожденной столь свойственным человеку конформизмом, человекоугодничеством, не скажу прощает, а забывает равнодушие, презрение к нему, которое они проявляли многие годы. Он готов быть с ними, потому что за ними их вполне ощутимый земной авторитет, земная сила, земная власть. А появится ли в его жизни Христос ещё раз — он не знает. Да и не до Христа ему сейчас. Главное — оказаться принятым в среду людей, которые его теперь, выздоровевшего, готовы признать своим, но с одним простым и ясным условием — чтобы он предал Бога.

И он это делает. На что он при этом обрекает себя? Не будем много рассуждать об этом. У нас за плечами такой выразительный пример наших с вами предков. Мы ведь принадлежим к народу, который более последовательно, чем многие другие народы, пытался построить свою жизнь без Бога. Уничтожив в своей среде тех, кто в Бога веровал. То, что получилось, мы с вами знаем. Мы в этом родились, мы в этом выросли. Мы с таким трудом пытаемся всё это преодолеть в самих себе, даже став церковными людьми. Жизнь продолжилась, но изуродовалась так, как, наверное, изуродуется в дальнейшем тело этого расслабленного новым недугом. И не потому, что это будет наказание Божие, а потому что его исцеление подчеркнуло для него, что его полноценная жизнь — и духовная, и телесная, может быть только в Боге и с Богом. Свобода быть вне Бога у него отнята не была. И он, конечно, ей воспользовался, но воспользовался разрушительным для себя образом.

Спаситель не был корыстным, мелким злобным языческим божком, который за свои блага требовал от человека рабского поклонения. Даже одаривая человека великими дарами. Господь оставлял его свободным. Это ещё одно качество Бога, так отличающее Его от многих из нас, — поразительная щедрость и широта.

Но, убедившись в том, что Бог не требует никаких новых жертв — ни рабского почитания, никаких материальных пожертвований, люди очень часто готовы этого Бога забыть и даже предать. Ещё в глубине души сказав самим себе: «Но ведь, в конце концов. Бог добрый. Даже если я сейчас не прав. Он же всё–таки добрый, исполненный любви. И Он, конечно же, мне это простит». В каких–то случаях да, а в каких–то случаях нет. И это право Бога — решать. И не потому Бог в каких–то случаях, как нам кажется, не прощает человека, что не может простить. А потому что с какого–то момента человек настолько погрязает во грехе, что прощать его оказывается просто бессмысленным.

Почему это Евангелие — согласитесь, отнюдь не такое уж оптимистичное, звучит сейчас, после недели жён–мироносиц? Наверно, потому, что мы возвращаемся после, как нам кажется, безмятежной пасхальной радости к обыденной церковной жизни, в которой мы хотя и пытаемся периодически не скажу радоваться, а именно веселиться, всё–таки больше живём в наших суетных скорбях о нашей повседневной жизни. И, приноравливаясь к этой жизни, очень часто забываем Бога. И куда девается пасхальная радость в большую часть года из наших сердец? Хотя пасхальный период продолжается, будем помнить о том, что уже сейчас наша человеческая немощь очень легко может увлечь нас на стези противостояния Богу, Воскресению Которого мы так ещё недавно радовались, но постоянное присутствие Которого в нашей жизни, на самом деле, очень нас тяготит. Ибо обязывает нас отнюдь не к тому, к чему нас обязывает наша земная жизнь с её тяготами и искушениями, а к чему–то, как кажется нам, ещё более сложному, трудному, хотя и прекрасному.

Да будут наши души, да будут наши тела лишены расслабленности героя сегодняшнего евангельского рассказа. Они будут слабыми, безусловно, — мы не стали сверхчеловеками сейчас. Но да убережёт нас Господь от той расслабленности, которая помешала исцелённому Христом расслабленному преодолеть свою самую страшную человеческую слабость, заключающуюся в том, что, даже получая от Бога всё, человек пытается жить так, как будто Бога не существует.

Аминь.

26.05.2013