Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Евангелие Сырной недели, по существу, уже вводящее нас в Великий пост, на первый взгляд не говорит нам чего–то имеющего отношение к великопостному времени. Ведь то, с чего начинается сегодняшнее евангельское чтение, по существу, звучит в нашей душе, звучит в наших сердцах практически каждый день. Все мы читаем «Отче наш» и молим Господа простить нам наши прегрешения так же, как и мы прощаем нашим обидчикам, нашим ближним, подчас нас даже не обижающим, но кажущимся нам таковыми, их немощи, их несовершенства.

Далее евангельское чтение акцентирует наше внимание на том смысле, который, может быть, не всегда проступает явно, когда мы читаем молитву «Отче наш» и вообще размышляем о том, какова же мера прощения Богом наших грехов. Действительно, если мы задумаемся о самих себе и попытаемся понять, а почему, собственно, бывает так, что мы когда–то прощаем людей, когда–то не прощаем, то вдруг обнаружим, насколько же душа наша противоречива и лукава, и связано это именно с тем, что даже совершая, кажется, выводящий нас за пределы нашей суетной земной жизни акт — прощение наших ближних, мы часто его обесцениваем. Обесцениваем именно тем, что он, по существу, становится актом, не поднимающим нас к трансцендентному, а наоборот, погружающим нас в имманентное — в тот самый суетный мир, в котором мы живём.

Какие тут могут быть искушения? Ну, мы часто, например, прощаем людей только тогда, когда они просят у нас прощения, а между тем такого условия Господь не предполагает, призывая нас прощать. Мы должны быть готовы прощать даже людей, не попросивших у нас прощения. Мы прощаем людей прежде всего тогда, когда, как нам кажется, они наносят нам обиду — именно нам, не задумываясь над тем, а, собственно, главным ли грехом жизни этих людей является обида, нанесенная нам, и, возможно, следует задуматься об этом человеке и попытаться простить его, помолившись о нём за какие–то не имеющие к нам отношения его грехи. Мы и здесь остаёмся замкнутыми на самих себе.

Наконец, очень часто мы просто услаждаем сами себя ощущением того, что мы прощаем несовершенных людей, очередной раз констатируя для самих себя их немощи и несовершенства. Какой всё–таки омерзительный человек, думаем мы, но мы его прощаем. Прощаем ему его мерзость, переживая в этот момент удивительное упоение самими собой. Но я думаю, что каждый сможет вспомнить и такие отнюдь не христиански нравственные, а даже садомазохистские психологические состояния, когда мы прощаем собственного обидчика, дабы ещё больше уязвить его, уничижить его нашим прощением. Сразу вознестись над ним во всём блеске собственного великодушия.

Но чаще всего вот такого сложного рода психологическая не скажу жизнь, а психологическая имитация жизни души не наполняет наше существование, ибо большей частью мы просто равнодушны, просто безразличны, и прощать–то людей особенно не стремимся. Потому что какое нам до них дело: не трогают они нас, не касаются нас их качества, какие–то их проявления — ну и пускай себе живут как живётся, нам бы решить свои проблемы.

Вот дьявольский парадокс. Пост, призванный дать человеку почувствовать, сколь он немощен, сколь он несовершенен без Бога, становится временем, когда мы, по существу, манифестируем собственное величие, собственное благочестие, принимая в свою жизнь внешние элементы поста. И дело ведь не только в том, что мы будем нарочито есть постную пищу на фоне тех, кто не постится. Дело даже не в том, что, когда никто не видит, мы будем есть постную пищу, утверждаясь перед самими собой в собственном величии. А дело именно в ТОМ, что, принимая на себя пост, мы будем ощущать себя людьми правильными, людьми совершенными, — тем самым обесценивая самую суть поста.

В конце концов, ещё одна ролевая игра, в которой мы участвуем в своей жизни периодически в течение семи недель, вряд ли способна изменить нас по существу. Да, это приятное разнообразие в жизни улучшает, может быть, даже деятельность желудочно–кишечного тракта на определённом этапе, но душа наша не только остаётся прежней — она начинает укореняться, утверждаться в собственном ощущении того, что мы делаем то, что должно исполнить людям.

И вот сегодняшнее Евангелие, призывающее нас не только не осуждать тех, кто не соблюдает поста, призывающее нас не только поститься так, дабы от этого поста мы не надмевались, — оно призывает нас ещё и к тому, чтобы наш с вами пост не стал искушением для других, окружающих нас. Мы, православные христиане, часто искушаем наших ближних, а особенно мы в этом отношении преуспеваем тогда, когда наступает время Великого поста.

Тут сложная гамма чувств переживается нами. С одной стороны, то, о чём я сказал, — ощущение того, что мы правильные люди, которые в то время, когда другие не постятся, постимся сами; а с другой стороны, в глубине своего естества, утомленные и раздраженные пищевыми ограничениями, мы выдаем свою озлобленность и раздражительность за ревность во Христе, бросая гневливые взоры, а иногда и смиренно–гневливые взоры (это уже высший пилотаж православного благочестия) на окружающих нас людей. И ходим по замкнутому кругу на самом деле собственных страстей, мелких и гнусных, по существу, замыкающих нас на самих себе. Да, мы таким образом собираем тленные сокровища земной славы, мирской славы, хотя и слава–то эта невелика, но нам подчас и этого бывает достаточно, чтобы отравить жизнь окружающих и самих себя–то поставить в весьма двусмысленное положение.

Ну а что же нужно нам сказать самим себе? Что нужно принять для себя как важнейший императив Великого поста, чтобы не потерять самих себя в этих внешних и внутренних предписаниях о прощении, смирении и покаянии? Наверно, прежде всего нам нужно задуматься над тем, как мы действительно духовны в жизни сами по себе. Здесь есть действительно кажущийся неразрешимым парадокс. Мы слабы и немощны — чем дольше мы живём, тем больше это ощущаем. Мы ощущаем то, какой великой ценностью является проявление элементарной человеческой доброты, сострадания, сочувствия, — мы призваны к этому и как будто лишены этого, и жизнь наша от этого становится тяжела. Но именно в ощущении своей немощи, своей слабости, своей, я бы дерзнул сказать, тоски и скучноватости, но во всём этом мы должны во время Великого поста не раствориться, а уж когда мы ощущаем реальность какой–то наступающей в нашей жизни катастрофы, воззвать к Богу. Воззвать к Богу о том, чтобы Он дал нам силу приподняться над самими собой и сделать что–то, избави Бог, не великое, а достодолжное, что мы, увы, сделать сами не в силах.

И вот когда сегодняшнее Прощёное воскресенье, конечно, омрачено для многих из нас происходящими событиями, достаточно тревожными, ещё во многом неясными, почти что необъяснимыми, ибо действительно поверхностны и глупы всякого рода политические толкования происходящего для нас, христиан, — мы должны задуматься вот над чем. Наверняка сейчас среди нас есть люди, которые в большей или меньшей степени переживают то, что происходит далеко от нас, и то, что происходит независимо от нас, и можно посвятить пост переживанию своего праведного гнева, праведного возмущения по поводу происходящего. Только, боюсь, этот праведный гнев и праведное возмущение будут такой же игрой страстей, которая не поможет нам внутренне ощутить себя в Боге и с Богом.

То, что происходит сейчас на наших глазах, в общем–то и в целом ещё раз показывает нам бессилие нас, людей, что–то изменить в этом мире. Так часто бывает, потому что мир лежит во грехе, и никакие совместные усилия тех или иных активистов жизнь в мире не делают лучше, а делают часто ещё хуже. И вот сейчас, когда мы скорбим — кто–то отвлечённо, а кто–то вполне конкретно, о конкретных людях, переживающих сейчас какую–то конкретную опасность, мы и должны вспомнить, что мы как христиане вот в этой конкретной исторической, политической ситуации столкнулись с очередным проявлением такого сконцентрированного несовершенства этого мира, преодолеть которое ни каждый из нас, ни все мы вместе в принципе в обозримом для нас промежутке жизни не в состоянии.

А что же остаётся делать? Взывать к Богу. Взывать к Богу, потому что мы должны самыми первыми осознавать то, что мы не в состоянии своими силами изменить эту ситуацию, как и многие другие. А создавать у самих себя иллюзию, что, внутренне не соглашаясь с происходящим, мы поднимаемся над теми, кто неправ, хотя, может быть, мы безусловно правы… Любовь должна быть деятельной и конкретной, любое возмущение несправедливостью должно побуждать нас к конкретным, точечным целевым действиям.

И вот, дабы не превратился для нас этот Великий пост в очередное слоняние по лабиринтам собственной души, в очередное круговерчение среди собственных страстей, давайте задумаемся вот над чем. Страсть — это великое искушение человека, но без страсти жизнь потеряла бы в значительной степени свою полноту и насыщенность, и поэтому время поста — это очищение себя не столько от страстей, но именно от дурных страстей. Но когда мы очищаемся от дурных страстей, какой бы характер они ни носили: личный, эмоциональный, нравственный, общественный, политический, церковный, хозяйственный, — когда мы очищаемся от дурных страстей, мы не начинаем чувствовать хуже или поверхностней; наоборот, мы чувствуем гораздо глубже и полнокровнее, но чувствуем уже нечто большее: мы чувствуем присутствие в этом мире Бога, Который даёт нам силы преображать этот мир в конкретном, может быть, даже очень узком и небольшом, кругу наших ближних.

И вот, не желая забегать вперед и говорить о том, о чём должно сказать в Чине прощения, я бы хотел всем нам пожелать в этом посту создать такую атмосферу в своей жизни, в жизни своих семей, в жизни нашей общины, чтобы мы действительно могли почувствовать себя с Богом и в Боге.

Аминь.

02.03.2014