Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Сегодняшнее евангельское чтение, хорошо нам знакомое, звучит для нас нередко как своеобразный приговор нашей церковной, но, как кажется, становящейся все менее христианской жизни. Ибо то, что произошло между апостолами тогда, на этой — одной из первых — бесед Христа с ними о том, что предстоит Ему пережить, является вечной не хочется говорить трагедией, но все же драмой церковной жизни. Вдумаемся в то, что происходило тогда, когда Христос, уже, надо полагать, очень хорошо представлявший Своих учеников, знавший о них абсолютно всё, отдававший Себе отчёт в том, как поведут они себя и в момент Его крестных страданий, тем не менее решается разделить с ними то страшное переживание, то страшное страдание, которое Он носит в своей душе, — страдание, связанное с тем, что Он очень хорошо представляет, как поведут себя с Ним люди, которых Он пришёл спасти, как поведут себя с Ним Его ближайшие ученики, на которых Он собирался возложить бремя утверждения основанной Им Церкви. Он всё это представляет. Он от всего этого скорбит. Ему Самому отчаянно тяжело от того, что Ему предстоит по Своему человеческому естеству претерпеть, и вместе с тем у Него уже нет сил не пытаться разделить с ними Свою скорбь.

Впрочем, можно ли применять к Богочеловеку такие слова: «Ему тяжело», «Ему невыносимо тяжело», «у Него нет сил». А почему же нельзя применить к Нему эти слова? Очень даже возможно. Ведь Он специально, придя в этот мир как человек, не притворялся человеком, будучи сверхчеловеком.

но был человеком во всей полноте, в такой полноте, в какой только и можно быть человеком. Он даже на Кресте пережил самое страшное состояние человеческой души — состояние богооставленности, когда Он воззвал со Креста к своему Небесному Отцу о том, почему Он Его оставил. Конечно, Ему было тяжело не только на Кресте, и тяжесть эта усугублялась именно тем, что немощь Своих самых близких учеников Он знал очень хорошо.

Я не раз вам говорил о том, что счастьем для нас является то, что мы друг о друге всего не знаем. Если бы мы друг о друге знали всё, и прежде всего об отношении ближних к нам самим, мы бы, наверно, ни с кем из них не могли строить отношения. Не по силам человеческим знать немощь своих ближних и жить с ними, сосуществовать с ними, не то что сострадать им. Господь избавляет нас от этого испытания. И, может быть, благодаря этому жизнь наша не так тяжела, как была тяжела жизнь Христа. И тем не менее Он делит со Своими учениками Свою человеческую скорбь. Конечно, Он предупреждает их о том, что предстоит Ему, а значит и им, пережить, готовит их к этому. Но главное здесь безусловно другое, главное здесь — желание получить от них понимание, сочувствие, проявление готовности поддержать Его. И что Он слышит? Лучшие из апостолов просят Его исполнить их главную просьбу. То есть — да, они вроде бы поняли, что их Учитель умрёт, но так как Он не просто человек, то, конечно же, воскреснет каким–то образом, каким–то образом воцарится в этом мире, а значит, пройдя временное испытание страданиями и смертью. Он незыблемо утвердится и зримо восторжествует в этом мире. И очень важно им — лучшим, может быть, действительно самым талантливым, одарённым ученикам — оказаться рядом с Ним. Но кто из них окажется справа, кто слева? Кто одесную, кто ошую? Вы же помните, что в иерархической традиции Востока пребывание по правую руку от государя и по левую означало степень приближения.

И вот, поделившись со Своими учениками Своей невыносимой скорбью, Христос слышит от них именно такие, очень человеческие в своей бесчеловечности слова. «А тогда, когда Ты восторжествуешь, не забудешь ли ты поставить нас рядом с собой? Но меня поставь ближе, чем его. И чем всех их — остальных». Какое страшное разочарование должны были вызвать у Христа эти слова апостолов. Кажется, оно даже проступает в Его ответных словах, которые доносит до нас Евангелие. Когда Он напоминает вот этим Своим избранникам, проявившим себя в этот момент, может быть, даже хуже, чем проявят себя Его бессмысленные палачи, когда Он напоминает им о том, что Он им дал всё, дал великие дары совершать Крещение, прощать грехи, совершать Евхаристию, дал возможность вести людей ко спасению. А им помимо этого, а может быть, даже вместо этого, нужно было другое: они ожидали от Него собственного утверждения, самоутверждения здесь на земле самым что ни на есть земным ощутимым образом. Им нужно было здесь получить от Бога то, что чают получить все люди на земле — славу и власть. Не во имя спасения людей, а во имя утверждения самих себя. Это было своеобразным саморазоблачением апостолов. И Христу вновь приходится повторять им те слова, которые Он уже не раз говорил им — о том, что кто хочет быть первым, тот будь слугой… Да, надо полагать, что тогда апостолы устыдились. Но потом они опять забудут то, что было сказано Христом, и отступят от Христа. Правда, потом вновь устыдятся и попытаются всей своей жизнью искупить свой грех. Таким образом, уже, казалось бы, в апостольский период Церкви были явлены те пути, по которым люди идут в Церкви ко спасению или погибели.

Но вот проходят века. И в этих самых веках повторяется то же самое. Мы видим, какими, по существу жалкими, нелепыми, примитивными, путями внешнего утверждения мы, христиане — в том числе и наши иерархи, — пытаемся утвердить своё, а заодно и церковное величие в этом мире. Это уже даже не кажется очередным падением, очередным заблуждением, а порой напоминает какое–то методичное издевательство учеников Христовых над Христом, когда дьявол, искушающий их, приводит их в такие ситуации, в которых они уже не восклицают вдохновенно: «Ошую или одесную воссядем мы с Господом?», а уже, забыв, казалось бы, о Господе напрочь, пытаются хоть как–то воссесть хоть на каком–то заметном месте пред своими ближними, обозначив своё присутствие в этом мире самыми что ни на есть человеческими формами, самыми что ни на есть человеческим знаками. Это касается всего — их жизни, их быта, их средств передвижения, их одежды. И для чего? Они дерзают говорить о том, что это для величия Церкви. Что всё это нужно не им самим, а именно предполагает явление в них, выявление через них, через их повседневную жизнь того, как велик Христос, ибо они олицетворяют собой Христа.

К сожалению, именно сейчас мы наблюдаем очередной эпизод подобного рода утверждения себя уже не одесную или ошую Христа, а одесную или ошую какого–то земного руководителя тех, кто должен быть «рабом рабов Божиих», как звучал ещё в Средние века титул одного из главных церковных иерархов. Вот эти «рабы рабов Божиих» оказываются на самом деле всего лишь примитивными рабовладельцами — рабовладельцами, ибо по сути дела, утверждаясь на рабах Божиих, претендуют на роль каких–то земных полубогов.

Но в таком случае мы оказываемся теми самыми рабами Божиими, которые то ли по смирению, то ли по лености, то ли по привычке к конформизму, перейдя из привычных для нас трудовых коллективов в стадо пасомых Церкви Христовой, идём таким же то ли коллективом, то ли стадом то ли ко спасению, то ли к гибели, но идём за кем–то, ни о чём особенно не размышляя, благо у нас есть водитель. Нет, на самом деле, если каждый из нас посмотрит на свою жизнь не только в Великом посту, но и до и после этого поста, мы увидим, что у нас происходит то же самое — просто на других социально–психологических уровнях, чем происходит, например, у некоторых наших иерархов, у некоторых наших пастырей. Мы озабочены тем, чтобы с помощью христианства утвердиться в этом мире — в том числе с помощью христианства. А ведь Христос никуда не уходил из Церкви, Он остался в Ней. Он постоянно рядом с нами. Он постоянно ждёт, что мы будем помогать Ему нести то бремя, которое Он уже две тысячи лет несёт Сам, незримо присутствуя в этом мире. Но кого Он может увидеть в нас? Разве что, по сути дела, профанаторов церковного домостроительства. Мы, призванные являть миру «царство не от мира сего» — какие–то иные отношения, иные чувства по отношению друг к другу, — ничем не отличаемся от этого самого мира.

Давайте как раз здесь и остановимся, не будем бесплодно осуждать кого–то, кто явил себя именно в эти дни Великого поста не так, как должно. Задумаемся о самих себе. Разве это не проявление того главного настроения, в котором живём мы? Да, мы, конечно же, прямо не спрашиваем Господа, куда мы воссядем с Ним — одесную или ошую. Мы находим для этого более обтекаемые формы. И не желание сесть одесную или ошую с Богом, а желание просто хорошо устроиться в этом мире является часто главным побудительным мотивом нашей духовной жизни на всех уровнях, часто любой ценой.

Вот почему сегодняшнее евангельское чтение, всегда актуально звучащее в нашей церковной жизни, увы — звучащее как приговор, как наше саморазоблачение, — сегодня должно заставить нас задуматься о себе именно в контексте того образа Церкви, который, в том числе и при нашем участии, складывается в сознании наших современников—да, вот таких вот «нечестивых», «нецерковных», «заблудших», которые, в отличие от нас с вами, не приходят по воскресеньям в храмы лукаво просить Господа воссесть с Ним одесную или ошую. Они просто не думают об этом — и может быть, поэтому оказываются в чём–то честнее нас именно перед Христом. Как честнее перед Христом оказались те, кто просто не принимал Его, по сравнению с теми, кто, принимая Его, пытался Христа — уж извините за вульгаризм — «кроить под себя» и Церковь Христову в самом начале её земного пути превратить в ещё один обречённый на крушение и распад земной человеческий институт, основанный на корысти, тщеславии, зависти и злобе. Вот почему в сегодняшнем евангельском чтении слова Христа о том, что единственным первенством в Церкви может быть первенство в служении, самоотвержении, забвении себя, должны стать для нас сейчас самыми главными, проясняющими очень смутную и тяжёлую духовную ситуацию словами. Попытаемся помнить о них, об этих словах, напоминающих нам о том, что только отвергнувшись от многих своих, даже кажущихся совершенно естественными, чувств, идей, надежд и вожделений, мы сможем оказаться для Христа своими, а не чужими.

Аминь.

01.04.2012