Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Сегодняшний евангельский рассказ повествует нам о событиях, которые имели место во время служения нашего Господа на земле, когда Он пришел в этот мир не для того, чтобы явить Своё Божественное могущество, но для того, чтобы облегчить жизнь людей, для того, чтобы явить всю меру того сострадательного, милосердного отношения, которое они должны проявлять друг к другу, и совершил чудесное, то есть необъяснимое с точки зрения человеческих и естественных законов, исцеление. И опять, как уже не раз имело место, старейшины, учителя народа, внутренне противляясь этому явлению, не только и не столько, наверно, как нарушению законов, сколько как акту милосердия, попытались, что называется, дезавуировать происшедшее и вменить Христу Его любовь во грех.

И опять, в который уже раз, Христос, используя весьма представимый для них выразительный пример из их хозяйственнобытовой жизни, указал им на то, что субботний день отнюдь не означает дня, когда ничего не должно происходить. Мир, общество, люди продолжают жить и в этот день, и в этот день они должны оставаться людьми. А признаком человека является прежде всего его способность к состраданию, способность отзываться на скорбь другого человека. И уж если вы не забываете напоить свой скот в субботний день, не забываете отвязать осла, нуждающегося в этом, в субботний день, как же вы можете пройти мимо страждущего человека? И, что удивительно в сегодняшнем евангельском повествовании, мы видим, что после этого ответа Христа и старейшины замолкли, и, самое главное, люди, находившиеся рядом, возрадовались.

Вот на это последнее обстоятельство я бы хотел обратить ваше внимание. Мы часто встречаем в Евангелии описание того, как чудесным, сверхъестественным и естественным образом Христос являет Свою сострадательную любовь к миру. И очень часто Его за это пытаются обличать Его оппоненты, руководствуясь разными мотивами. Кто–то из, увы, естественного для падшего человека жестокосердия, а кто–то, может быть, даже в сердце своём сорадуясь происшедшему из такого умозрительного, но последовательного понимания закона Моисеева, который запрещал в субботу что–либо делать. И показательно, что значительная часть людей, большая часть людей, которые присутствовали при этом, не всегда проявляли себя должным образом. Кто–то радовался, кто–то возмущался, а кто–то оставался в недоумении. Вдумаемся: в недоумении по поводу того, а можно ли проявлять любовь, сострадание по отношению к ближним. Христианство тем и отличается от религии Ветхого Завета, что предписывает, если так можно выразиться, человеку оставаться человеком всегда. А отличительная черта человека — это способность, конечно же, к состраданию и любви.

Мы ведь с вами живём в мире, когда вокруг нас немало страждущих людей, начиная с болящих и кончая скорбящими по разным поводам. Есть они и в наших семьях, есть они и в нашей общине. У нас, конечно, с разными людьми складываются разные отношения, но, в принципе, как христиане мы понимаем, что страждущим надо сострадать. И, в общем, сострадаем им в меру своих сил, в меру своего отношения к этим людям. Кому–то сострадаем больше, кому–то сострадаем меньше. Надо даже сказать, что сострадательность — это, наверное, в каком–то смысле слова, главная черта христианского мироощущения, которая укрепилась в душах наших с вами и современников, и предков. В принципе, на Руси умеют сострадать. Умеют, конечно, и причинять страдания, но и сострадать. Может, потому и умеют так хорошо сострадать, что постоянно причиняют страдания. И на уровне государства, и на уровне личном.

И кажется, что эта добродетель уже сама по себе делает нас христианами. Но вот сегодняшний евангельский рассказ говорит нам о другом. О способности людей сорадоваться радости другого человека. И вот если мы посмотрим на нашу с вами жизнь, на самих себя, то мы должны будем признать, что сорадоваться мы умеем гораздо меньше, чем сострадать и даже причинять страдания.

И вот здесь открывается действительно глубина испорченности человеческой натуры. Ведь способность к состраданию очень часто является результатом нашего внутреннего равнодушия к людям. И когда человек совершает что–то плохое, мы, конечно, отзываемся на это, но из каких мотивов? Всегда ли только лишь действительно сочувствуем ему? Не бывает ли здесь очень часто чего–то корыстного? Мы, конечно, живём плохо, но кому–то, как выяснилось, хуже, чем нам. Обратим на него внимание. Он, конечно, переживает, ему тяжело, и мы понимаем, что ему тяжело, и подчеркнём ему, что мы понимаем, что ему тяжело. Он должен знать, что мы знаем, что ему тяжело. Не только потому, что он страдает, но и потому что мы сопереживаем. И мы подчас своим состраданием усугубляем страдания человека, напоминаем о том, что у него есть. Но нам–то кажется, что мы ему сочувствуем, что ему становится легче от того, что мы, подойдя к нему, страждущему, говорим ему о том, что он страждущий. А уж если мы ещё начинаем, как это нередко бывает, морализировать по этому поводу, объяснять ему смысл его страданий и благодетельное значение этих страданий для него, то мы возвращаемся к истории друзей Иова. А ведь это одно из величайших истязаний, которое может сотворить человек, усугубляя страдания ближнего своим состраданием.

Я думаю, что каждый найдёт в своей жизни эпизоды подобного рода. Вот был человек нам неприятен, случилось с ним несчастье, и мы, переступая через свою неприязнь к нему, идём к нему с состраданием. Но сострадаем ли, или, наоборот, пользуемся случаем, чтобы усилить его скорбь и боль? И это ведь не какая–то абстрактная достоевщина. Это, увы, наша повседневная немощная жизнь. Но существует очень хороший критерий христианской подлинности нашего сострадания — это наша способность сорадоваться. Когда мы видим радующегося человека, мы подчас очень часто испытываем чувство досады. Ну с какой стати он радуется, если нам не радостно? И, обращая внимание на его радость, в лучшем случае пытаемся приобщиться к ней.

дабы за счёт его радости порадовать себя, а в худшем случае стараемся омрачить его радость, начиная размышлять вместе с ним о том, подлинная ли это радость, не случайная ли это радость, не будет ли она слишком легко приходящей и уходящей, и так далее, и так далее. Только бы избавить себя от труда просто, чистосердечно, непосредственно порадоваться с ним, оттого что ему хорошо. Ведь, действительно, в этом мире многим людям бывает плохо, и часто бывает плохо. А когда кому–то бывает хорошо, почему же нам самим становится от этого плохо или уж во всяком мы остаемся исполненными безразличия? И здесь надо сказать, что, к сожалению, наш духовно–исторический опыт даёт нам немало примеров, как наша сострадательность делает нас поразительно чёрствыми по отношению к людям в ситуации радости. Вспомним, однако, что способность к состраданию присуща и другим религиозным конфессиям. Уж буддисты куда более сострадательны, чем мы. Но у них нет радости, ибо их вера не знает Христа, не знает Бога. Но мы, христиане, исповедуем тоже какую–то подчас безрадостную религию сострадания, в которой незаметно для себя перестаём быть христианами. А ведь Христос, так много перестрадавший, поражает прежде всего Своей способностью радовать людей и радоваться людям. Хотя, казалось бы. Он, знавший о каждом человеке всё, как Он мог ещё и радоваться?

И сегодняшний, на первый взгляд такой бесхитростный, евангельский рассказ, завершающийся упоминанием того, что люди просто возрадовались происшедшему, напоминает нам о том, чего нам так часто недоставало и недостаёт и в нашей истории прошлой, и в нашей жизни нынешней. Он напоминает нам о том, что христиане по тому должны распознавать христиан, что они не только способны любить друг друга, сострадать друг другу, но и способны сорадоваться друг с другом. Не веселиться вместе, эта способность, так же как и сострадание, присутствует у нас весьма ощутимо. А вот именно сорадоваться — в чистоте сердца и ясности ума. Да будет это качество в нашей жизни проявляться чаще, и тогда наша жизнь, безусловно, станет гораздо более христиански просветленной, чем она была и остаётся поныне.

Аминь.

09.12.2012