Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Притча о блудном сыне может считаться одной из самых выразительных не только по своему нравственному смыслу, но и по тому, дерзну сказать, в высшей степени выразительно представленному в ней этнокультурному и психологическо–бытовому колориту, которые определяли жизнь богоизбранного иудейского народа той давней эпохи. Но, может быть, именно этот колорит, привлекавший к притче художников и писателей, подчас отвлекал нас, христиан, призванных воспринимать притчу как откровение Бога людям, от очень глубокого, весьма нестандартно представленного в ней духовного смысла.

Перед нами предстаёт семья восточных земледельцев, в трудных условиях тогда ещё более плодоносной, чем сейчас Палестины. Хотя плодоносность нынешней Палестины более обусловлена высочайшим уровнем агрокультуры и прекрасной организацией сельскохозяйственного труда в современном Израиле, а в те времена плодоносность была обусловлена преимущественно колоссальными затратами усилий каждого конкретного земледельца. Конечно, это была семья, трудившаяся на своей пашне с большим я не скажу даже вдохновением, но с тяжёлым пониманием того, что другого пути поддержать своё существование, получить хоть какое–то благополучие, нет. И надо сказать, труд их оказался не бесплодным. Да, у них была земля, небо, собственные руки, они дали им возможность жить достаточно благополучно и состоятельно. Да так, что уже было что делить между сыновьями.

и показательно, что отец, а как любой почтенный иудей, выросший в строгом соблюдении ветхозаветного закона, он был достаточно авторитарен, бережлив, — и тем не менее, когда он услышал о желании младшего сына получить своё имение, отдал ему причитавшуюся часть имущества. Наверняка ведь отец отдавал наследство сыну с надеждой, что этот молодой ещё человек, взяв на себя ответственность за свою долю имения, которое созидали все они, не столько он, ещё молодой человек, сколько его старшие братья, будет столь же добросовестным трудом приумножать полученное достояние. Тем более что сам отец всей жизнью давал пример того, что честный труд благословляется Господом и даёт свои плоды. Нельзя не задаться вопросом — а поступил бы его отец так, как он поступил, если бы он знал, чем закончится этот опыт, опыт свободного проявления себя в этой жизни, когда, обладая средствами, которые он сам ещё и не заработал, юноша бездарно растратит их в потакании своим низменным страстям? Вряд ли старик был прозорлив. Он просто верил сыну, как он не многим верил в своей жизни. И даже, может быть, в глубине души восхитился его дерзновением и его готовностью взять так рано на себя ответственность за свою жизнь.

Чем это закончилось для сына, вполне известно вам. Он ушёл в страну, в которой иудеи не составляли большинство населения. Это была страна язычников. Тем легче было ему, видимо, в этой стране жить, свободным от всяких заповедей Моисеева закона, и наслаждаться жизнью. Растранжирив своё наследство, юноша оказался в положении столь тяжелом, что готов был уже заниматься каким угодно трудом, хотя к этому времени он, вероятно, отвык уже от всякого труда. И вот он обращается к какому–то местному жителю, видимо, к такому же трудолюбивому крестьянину, как и его отец. И тот, то ли случайно, то ли намеренно этого иудея принимает к себе на работу в качестве работника, который должен ухаживать за свиньями — за нечистыми для иудеев животными. Это было не только тяжело физически, это было унизительно морально. Но, видимо, юноше не приходилось выбирать. И вот, среди не людей уже, а нечистых животных, этот иудейский юноша стал наконец сознавать, что и своё иудейское первородство по отношению к истинному Богу, как и своё сыновство по отношению к достойному отцу он растранжирил с блудодейцами. Я хочу подчеркнуть, что речь идёт не только о блудницах в прямом смысле этого слова, но о людях, которые были заблудшие, заблудились в жизни и жили только лишь плотскими развлечениями. И вот теперь, оказавшись среди свиней, он не мог не заметить, что эти свиньи мало чем, по сути, отличаются от тех, с кем был он раньше, разве что тем, что его сотрапезники были свиньи о двух руках и о двух ногах. И вот, пройдя через такого рода унижение, он мечтал уже только приобщиться хотя бы к той пище, которой он должен был кормить этих свиней. Надо сказать, что, наверно, подобно многим из вас, я с детских лет воспринимал упоминавшиеся в притче рожки как разновидность макаронного изделия. Однако, увидев их в Палестине, я даже не стал пробовать это отвратительное по внешнему виду растение, которое невозможно разжевать, уж не знаю, какой у него вкус. Но именно это растение юноша стал воспринимать теперь как лакомство.

И, пройдя через такую бездну унижения, он, наверно, уже начав каяться, хотя трудно сказать, в какой мере это покаяние было для него подлинным и всеобъемлющим, решает возвратиться к отцу. Обрекая себя тем самым на новое унижение — он помнит, куда он возвращается, и уже справедливо не рассчитывает ни на что, кроме как на место такого же наёмника, только теперь у родного отца, у родных братьев. Это действительно путь покаяния, хотя ещё, наверно, не полного покаяния. Покаяния, за которым стоит надежда на возможность что–то обрести вновь, обрести хотя бы в каком–то качестве тот мир, который он не ценил, который он оставил и который сейчас стал для него мечтой.

Ну а дальше — встреча с отцом. А я не могу сказать сейчас, какой был его отец. Может быть, он был добрый, но уж наверняка он не был добренький старичок, который на старости лет, пребывая в старческой деменции, увидел заблудшего сына и решил безмятежно порадоваться встрече с ним. Нет, мне кажется, это был вот тот самый тип библейского старика, библейского патриарха, который в ясном сознании, в трудах своих до конца дней мироощущал как мудрый и строгий человек. И, встретившись с заблудшим сыном, он был даже очень мудр и очень адекватен. И именно по мудрости своей он этого ещё очень во многом неопределившегося сына подвергает весьма суровому испытанию даром всепрощения. Старик хорошо понимает, как легко тяжёлыми, нечеловеческими условиями жизни заставить человека каяться, заставить человека извиняться, заставить человека признаваться в своих грехах. И он испытывает своего сына всепрощением, в частности, за тот позор, который перенес он на склоне лет, ибо надо полагать, что слухи о похождениях блудного сына доходили до этого узкого мира иудейского. А при всей склонности евреев к сплочённости и братству, как обыкновенные живые люди иудеи не были свободны от склонности к пересудам, сплетням, зависти, особенно по отношению к почтенным и уважаемым своим соплеменникам, к которым, конечно же, принадлежал отец заблудшего юноши. Отец много испытал за это время. И всё это он отбрасывает и даёт второй раз своему сыну шанс, реализовав себя, уже в новом качестве покаявшегося блудного сына начать достойную, праведную жизнь.

Здесь прежде всего поражает то, что этот, надо полагать, авторитарный отец вот так ценит свободу человека, свободу собственного сына. Свобода — это дар, и свобода — это бремя, от которого мы всячески пытаемся избавиться, прося себе то Бога, похожего на Сталина, то Сталина, похожего на Бога, как сейчас это происходит. Только бы не быть свободным. И вот, рискуя опять многим, не только этим самым упитанным тельцом, а чем–то большим, отец принимает сына. Легко представить ситуацию, при которой этот сын сразу встанет с колен, отряхнётся, смахнёт свои слёзы, приосанится и уверенно напялит перстень себе на палец, а я напоминаю вам, что перстень являлся печатью старшего в роде, перстень давал права распоряжаться всем имуществом, его носил отец, не давая даже старшему сыну. И вот заблудший сын получает перстень. И никому не дано знать, как сын распорядится на этот раз даром отца, но отец рискнул.

И вот сейчас мне бы хотелось, чтобы мы в канун Великого поста задумались не об этом замечательном отце и не об этом, в общем, типовом сыне, хотя и покаявшемся, как мы надеемся.

а вот о другом сыне, старшем сыне, который фигурой второго ряда проходит в этой притче. А ведь перед нами действительно поразительный человек. Человек, смирение которого сочеталось, видимо, с глубоким человеческим достоинством. Он жил с отцом душа в душу, видимо, в отличие от младшего сына, высоко ценя его. Он даже не дерзал претендовать на то, на что имел полное право и как старший сын, и, самое главное, как сын, который всегда был рядом с отцом. Но здесь даже он не выдерживает. И, вы знаете, может быть, правильно не выдерживает? Может быть, он окажется и прав, нам это неведомо. Но в тот момент, он, может быть — впервые в жизни, повёл себя в отношении отца недолжным образом. Видимо, то, что связывало их друг с другом все эти годы жизни, трудной жизни, было глубоким доверием друг к другу. Вот это связывает отца и старшего сына. И вдруг, в какой–то момент, сын проявил слабость, ему обычно не свойственную. И тогда отец напомнил ему (вот это поразительная фраза, которую мы, как правило, забываем) о том, что вся предыдущая жизнь привела их к взаимоотношениям, основанным на принципе «всё твоё — моё, и моё — твоё…» То есть для него уже, для отца, сын стал как бы составной частью его самого. И как же сын может не понимать, что, устраивая празднество для этого заблудшего, теперь приблудного, сына, отец лишь подчёркивает, какая огромная дистанция лежит между его сыновьями?

Мы часто говорим о том, что в нашей жизни недостаёт праздников. Именно потому, что в праздниках периодически мы ищем найти забвения от своей постылой будничной жизни. В жизни старшего сына не было праздников, ибо вся его жизнь была таковым праздником вот этого духовного единения с человеком, который даровал ему не только физическую, но и духовную жизнь. А пиршество по поводу возвращения младшего сына может стать всего лишь эпизодом, в то время как пребывание в единении со старшим сыном составляет целую жизнь для каждого из них.

В заключение я не могу не обратить наше внимание на этих трёх героев этой древней притчи, которые очень выразительно соотносятся или, наоборот, не соотносятся с нами. Посмотрим вокруг — и мы увидим, что, к сожалению, в жизни нашей, да и в своей собственной, многие ли могут похвастаться тем, что в их жизни были такие отцы? Увы, нет! Много ли в жизни нашей было вот таких старших братьев? То же самое, потому что у них не было таких отцов. А вот что касается блудных сыновей, а заодно и блудных отцов — это у нас в большом изобилии. У блудных отцов рождаются блудные сыновья. И это норма. Что же нам делать? К какому отцу прибиться, если и наши отцы, увы, очень часто не дотягивают до уровня библейского отца? Да и сами мы в качестве отцов, увы, не соответствуем тому, о чём рассказывает сегодняшняя евангельская притча. А делать нам нужно одно — то, что сделал блудный сын. Он пошёл к своему отцу. А главный наш Отец нас ещё ни разу не обманывал, ни разу не предавал нас, и, самое главное. Он ждёт нас точно так же, как ждал своего сына отец в сегодняшней притче.

Я думаю, что предстоящая неделя не станет для нас опытом таких падений, какие переживал блудный сын. И хотя бы будущее воскресенье — неделя о Страшном Суде — побудит в грядущую седмицу как–то немножко себя духовно встряхнуть. Но, приближаясь к неделе Страшного Суда, где судить–то будет именно Отец, будем помнить о том, что это тот самый Отец, который Своего блудного сына, по глубокой мудрости Своей, принял так, как можно принять только любимое чадо, и будем надеяться на то, что какими бы мы ни шли к нашему Небесному Отцу путями. Он будет принимать нас именно так, как отец в сегодняшней притче. И это должно давать нам силы и вдохновение совершить Великий пост.

Аминь.

03.03.2013