Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Я уже не раз говорил вам о том, насколько этот чин — вроде бы столь естественный, само собой разумеющийся, — насколько он является тяжёлым испытанием для всех нас, христиан. Конечно, нет ничего проще, чем войти в храм, в котором тебя почти никто не знает, произнести исполненные, может быть, даже самого естественного не скажу покаянного, а такого печально–унылого настроения, подкреплённого соответствующими церковными песнопениями, слова — полагающиеся покаянные слова. Ведь просить прощения положено, и просить его очень легко — особенно у тех, кого ты не знаешь и кто не знает тебя. И, получив в ответ те же самые слова, уйти с чувством почти что выполненного долга.

Я очень рад тому, что в нашем храме с самого начала это стало просто физически невозможно для подавляющего большинства людей — даже для тех из нас, кто прошёл дурную приходскую школу анонимного прощения друг другу всего и вся. Я пытаюсь сейчас представить, как изменился состав нашей общины за эти восемь лет. И у меня такое ощущение, что примерно половина осталась из тех, кто начинал этот приход, примерно столько же прибавилось, примерно столько же или, может быть, чуть меньше — убавилось. Но в целом не только сохранилось, так сказать, ядро прихожан, но произошло то, что очень трудно происходит — произошло, как мне кажется, преодоление для многих этого средостения между душами прихожан одного и того же храма. То есть среди нас здесь есть разные люди — одни идут в храм прежде всего для того, чтобы помолиться, помолиться не отвлекаясь, не обременяя себя кажущимися им ненужными отношениями с другими прихожанами. Но что–то для них значимо, что–то им дорого здесь.

Другие, наоборот, впадают, может быть, в иную крайность, обусловленную их естеством душевным: идут сюда прежде всего общаться с приятными людьми, менее всего думая о том, что в какой–то момент, может быть, нужно забыть обо всех и вся, обратившись к молитве, обратившись к Святой Евхаристии.

Но есть, как мне кажется, и другая, преобладающая категория наших прихожан, которые стремятся совместить общение с Богом и общение с братьями и сёстрами во Христе. Кто–то за это время стал друг другу симпатичен, кто–то — антипатичен. Кого–то не хотелось бы видеть, кого–то, наоборот, хочется видеть не только на богослужении, но и вне богослужения. Так постепенно люди прорастают друг в друга сердцами А уж подобного рода прорастание, конечно, бывает чревато как очарованиями, так и разочарованиями. И конечно, в этом можно потерять самого себя и, самое главное, — забыть о Боге.

Но нас, как мне кажется, объединяет всё–таки Евхаристия — собственно, то, что и должно христиан объединять. Всё остальное, я надеюсь, является лишь приложением к этому. И если это так, то я думаю, что в конечном итоге, кого–то теряя, кого–то обретая, мы, тем не менее, остаёмся со Христом. И со Христом остаются и те, кого мы обретаем, и, может быть, даже те, кого мы теряем, если они продолжают свою духовную жизнь в каких–нибудь других приходских общинах.

И я как священник могу сказать, что ведь то же самое переживаю и я, просто, может быть, в более концентрированном виде. Потому что, конечно, для кого–то я ценен постольку, поскольку я священник. И это, с одной стороны, хорошо, потому что они думают о сути. С другой стороны, и мне с такими людьми становится в чём–то легче, ибо, не вступая с ними в глубокие личностные отношения, не ожидая от них особого какого–то душевно окрашенного отношения к себе, я оказываюсь в ситуации, когда мне приходится говорить с ними прежде всего по существу, т. е. о тех духовных вопросах, которые возникают у христиан к священнику. И уж в меру моей способности и их способности мы эти вопросы пытаемся с ними решить.

Но есть категория людей, к которым либо сердечно прикипаешь, либо, наоборот, от которых сердечно отторгаешься. И это уже становится священнической проблемой: как научиться видеть в этих прихожанах своих пасомых, а не приятных или неприятных тебе людей? Впрочем, это и общехристианская проблема: как научиться видеть в ближних — ближних, а не симпатичных или несимпатичных людей? Как подняться вот над этими своими естественными для пастыря и для человека пристрастиями?

И конечно, есть в нашем приходе очень многоуровневые отношения — отношения друг с другом разного уровня. Мы с разными нашими братьями и сёстрами общаемся по–разному. Но вот, подобно тому, как всех нас не может не объединять Евхаристия, всех нас не может не объединять и то, что происходит сегодня, а именно Чин прощения. Ведь любой из нас — ну, по крайней мере, находящийся просто в здравом христианском уме — скажет, что даже по отношению к ненавистному мне человеку, человеку несовершенному, настолько противному, что это можно легко доказать, я всё равно виноват, уже хотя бы по одному тому, что критически смотрю на него и выношу ему приговор, не будучи Богом, а значит, не зная всего того, что наполняет его душу. Подобно тому, как главными в нашем обращении к Богу могут быть слова «Господи, помилуй», точно так же главными словами нашими по отношению к любому нашему ближнему могут быть слова «прости меня». От этого никуда не уйти, и христианства уже не существует без этих двух фраз, призванных обозначить наше отношение к Богу и ближнему.

И вот, если мы, начав обращение к Богу со слов «Господи, помилуй», постепенно во время Евхаристии возносимся до слов благодарения, потому что Бог нас не только прощает — Он поддерживает нас. Он нисходит к нам в Святых Дарах, — то в наших отношениях с ближними, начав со слова «прости», мы можем попытаться подняться на совершенно иной уровень — именно христианских взаимоотношений. Конечно, гарантии, подобно той, которая есть у нас при совершении Евхаристии, что Бог нас примет, ближние нам дать не могут. Потому–то Бог и есть Бог, и мы знаем, что наше вопрошание всегда будет в нашей душе отдаваться отзвуком с небес. А вот когда мы взываем к нашим ближним даже с самыми лучшими намерениями, мы не можем быть уверены в том, что они отзовутся. И это осложняет, может быть, в чём–то наше общение с ближними. Но, с другой стороны, ближние–то остаются с нами постоянно, и нам постоянно даётся шанс зримо — а нам ведь очень хочется, чтобы всё было зримо — попытаться, если на то хватит сил, вновь с ними построить какие–то отношения. Но также очевидно и то, что каждый наш ближний достоин сострадания. Даже тот, кто нам в какой–то момент становится ненавистен. Просто потому, что он — такой же, как мы, несчастный человек, рожденный в этом утратившем изначальное совершенство мире.

И гораздо правильнее воспринимать наших ближних именно как людей, заслуживающих сострадания более, нежели чего–либо другого. И вот это как раз даёт надежду. Тяжело в нашей общине, наверное, бывает именно оттого, что нас немного. Мы друг друга знаем многие годы, мы друг о друге знаем гораздо больше, чем знают друг о другие обычные прихожане на приходах традиционных. У нас много возникает общих дел, общих уз вне этого храма. И здесь мы раскрываемся во всей своей приглядной, а чаще неприглядной, наготе души. И тем не менее, мы вместе — вот это, может быть, самое главное. Никогда Церковь не потеряет саму себя, если будет ощущать себя братством людей во Христе. Братством — пусть несовершенным, пусть при взаимных обидах, но всё–таки братством. А если это будет институт по удовлетворению тех или иных потребностей — душевных, духовных, психологических, социальных, материальных и даже культурных, — это не будет Церковь, а будет нечто другое.

Ведь мы здесь и сейчас пытаемся сделать то, что так трудно удаётся в нашей церковной жизни в целом. Мы пытаемся сделать так, чтобы Церковь Христова не потеряла саму себя и не перестала быть Церковью, т. е. прежде всего сообществом людей в Евхаристии, во Христе — людей, которые друг друга знают, которые сделали свой выбор, пребывая именно в данной общине. А значит, людей, которые не теряют надежду друг на друга. Ну а сейчас давайте в очередной раз попытаемся, не лукавя перед Богом, самими собой и друг другом, попросить друг у друга прощения, ибо опять–таки как люди просто здравого ума мы не можем не понимать, что мы слишком часто видим друг друга в течение года, чтобы друг другу не досадить.

Поэтому прежде всего я прошу у вас, братья и сёстры, прощения за всё, что вам доводилось недолжного с моей стороны видеть, слышать, за тот, может быть, не лучший пример, который я являю подчас собой, будучи человеком несовершенным, но дерзнувшим когда–то принять на себя священный сан. Нам, священникам, особенно сложно, потому что мы действительно, стоя перед вами вот на этом самом амвоне, говоря слова, которые лучше нас, выше нас, говоря то, что нам и в голову–то бы не пришло, если бы не было Христа, мы, тем не менее, очень часто не живем на уровне своих слов. И тем не менее, прося у вас прощения, я даже не хочу сейчас на церковнославянском языке воспроизводить положенные слова — «Елика соверших днесь делом, словом, помышлением». И так всё в достаточной степени ясно. Но один момент я хочу подчеркнуть.

Я пытаюсь вполне сознательно представать перед вами таким, каков я всё–таки есть — со своими домашними, со своей семьёй, со своими пристрастиями — и интеллектуальными, и эстетическими, и человеческими. Я предлагаю вам идти вместе с собой по тому пути, который представляется мне в меру моих знаний, моего духовного опыта путем, способным приблизить нас ко Христу. Но на самом деле мы идём вместе. И чем закончится наше путешествие — геенной огненной или райскими кущами, — нам неведомо. Потому что на самом деле упование должно быть, при всём моём расположении к вам, у меня не на вас, а у вас, при всём расположении ко мне — я надеюсь, ещё не до конца потерянном, — не на меня, а на Христа, Которого, я надеюсь, мы не вытолкаем вот так незаметно, как выталкивают его очень многие христиане из своих христианских храмов, собираясь не Христа ради. Поэтому, прося прощения у вас, я прошу прощения у Господа Бога прежде всего.

Ибо у вас может недостать сил меня простить, но Господь эти силы, может, вам и дарует.

Ну а что касается ваших отношений между собой — какие–то мне ведомы, какие–то мне неведомы — я думаю, что здесь тайна общения людей друг с другом может быть и должна оставаться таковой тайной для священника. Ибо собирает он людей во имя Христа, а не во имя себя. И да будет между ними произрастать то, чего часто священник не в состоянии взрастить в них сам. Тогда, как говорил митрополит Антоний Сурожский, «паства будет воспитывать пастыря». Поэтому ещё раз прошу меня простить за то, что в течение этого года недолжного было по отношению к вам с моей стороны. А я со своей стороны попытаюсь простить всех вас. Хотя сделать это подчас бывает непросто — не потому, что вы наносите мне какие–то нестерпимые обиды, а просто потому что многие из вас меня только поддерживают и мне только помогают, и прощать мне вам практически нечего.

Аминь.

26.02.2012