Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Сегодняшнее евангельское чтение напомнило нам притчу о милосердном самарянине. И, как правило, когда мы размышляем об этой притче, когда проповедуем на тему этой притчи, образ милосердного самарянина предстаёт перед нами как своеобразный символ всего того деятельного добра, которое осуществляется в мире, на самом деле, не так уж часто. И в жизни своей мы часто ощущаем себя обделёнными возможностью стать объектом участия со стороны такого милосердного самарянина, и сами мы отнюдь не являем себя в таком качестве даже по отношению к тем, кто заведомо ожидает от нас какого–то тепла, какой–то помощи.

Но, как правило, на втором плане остаётся другой участник этой истории — законник — т. е. фарисей. Этот человек на протяжении, надо полагать, всей своей жизни внимательно и благоговейно изучал закон Моисеев, проповедовал его своим ближним, утверждал его среди своих ближних и, наверно, уже постепенно свыкся с ощущением того, что он как истолкователь воли Божией людям, воли Божией, данной в законе Моисеевом, не только вправе учить их тому, в чём заключается воля Божия, но по сути своей он является вершителем духовной жизни людей на земле. Он призван Богом утверждать эту духовную жизнь, направлять эту духовную жизнь, оберегать эту духовную жизнь от всякого рода искушений. В той или иной степени такой соблазн сопровождает каждого из тех, кто учит в Церкви о Боге, и подчас не только священнослужителей. И главной опасностью такого рода состояния души является потеря самим человеком понимания того, что он остаётся грешником. Когда человек часто возвещает людям правильные истины, он, по сути дела, этими правильными словами дискредитирует самого себя, живущего часто не на уровне этих слов. И даже более того — он обесценивает эти правильные слова тем образом жизни, тем отношением к людям, которые осуществляет сам. И получается, что тот, кто призван свидетельствовать о воле Божией, о Боге в этом мире, последовательно и даже незаметно для самого себя отрицает в этой жизни Бога, по существу, превращая Бога в какого–то ни на что не влияющего резонёра, пребывающего где–то в невидимом мире, или же, что ещё страшнее, по сути дела, превращая Бога в орудие самоутверждения именно самого себя — грешного человека, отверзающего уста по воле Божией.

Я думаю, что сегодняшний законник уже достаточно определенно сформировался именно в этом отношении к Богу и к ближнему. Вот почему сегодняшний евангельский рассказ начинается с того, что, подходя к Иисусу Христу, этот мудрый, авторитетный в глазах других людей и, в общем, безусловно праведный, с той точки зрения, что он исполнял или старался исполнять проповедуемые им заповеди, человек изначально ведёт себя в высшей степени лукаво. Он заведомо не верит Иисусу Христу — этому назаретскому плотнику, дерзнувшему взять на себя бремя учительства, то самое, видимо, для самого фарисея сладостное бремя, которое давало ему не только средства к существованию (а мы с вами знаем, как очень часто научение высокому и духовному рассматривается учителями этого высокого и духовного просто как заработок), но и ощущение своего авторитета и значимости для людей.

И вот он, безусловно, уверенный в себе, подходит к этому неизвестно откуда взявшемуся учителю и мечтает явить людям его несовершенство. При этом фарисей ведёт себя как псевдопростец, прикрывающий своей видимой простотой своё глубокое внутреннее лукавство, и задаёт Спасителю вопрос: «Что является первой заповедью?». Вопрос, ответ на который был ведом всем, и уж тем более самому фарисею.

А теперь давайте представим, если это не покажется слишком дерзновенным, себя на месте Спасителя. Вы ведь тоже в жизни не раз встречали людей, которые задают нам какие–то элементарные и естественные вопросы с каким–то тайным умыслом, не для того, чтобы получить на них ответ, а чтобы уловить нас в чём–то недолжном, неправильном, унизить или даже оскорбить нас. Такое бывает нередко, в том числе и с людьми церковными. Правда, спасает нас от разочарования в наших ближних то, что мы не чувствуем их лукавства, часто — общаясь с ними годами, а когда оно открывается нам, мы переживаем и готовы на их лукавство ответить собственным лукавством и даже ненавистью.

Иисус Христос находился в другом положении — Он о каждом человеке знал всё. И лукавство законника было ведомо Ему с самого начала. Если бы мы были на Его месте, мы бы тут же попытались воспользоваться открывшейся нам истиной о лукавстве этого человека, и этой истиной, как дубиной, прилюдно оглоушили бы его, явив его дурные помыслы. Но Иисус Христос как будто не замечает лукавства этого человека. Мы очень легко можем представить, как, смотря в глаза этому лукавому фарисею и слыша из его уст такой нарочито хрестоматийный вопрос, Иисус Христос становится в положение примерного ученика этого фарисея и начинает возвещать ему очевидную всем присутствующим истину, превратившись из учителя именно в ученика. Он отсылает его к тем самым заповедям Моисея основным, которые и нам знакомы, — к заповедям о любви к Богу и ближним.

И вот здесь происходит нечто неожиданное. На мой взгляд, более важное, чем история о милосердном самарянине, которой потом Спаситель иллюстрирует Свою мысль о том, кто есть ближний. Фарисей оказывается поверженным. Он вдруг ощущает всю гнусность, всю низость собственного поступка. И поэтому, уже желая оправдаться, ибо он чувствует, как в этом простом и безыскусном ответе Христа на его лукавый вопрос проступила его собственная лживость, его желание поглумиться над праведником, суетно ищет какой–то ещё повод для продолжения беседы и задаёт вопрос, которым самого себя, по существу, низвергает: «А кто мой ближний?». Ответ на этот вопрос знают все окружающие: ближний, конечно же, это иудей — это тот, кто верит в Бога должным образом, в истинного Бога, а не в одно из тех химерических языческих чудовищ, в которые верили окружающие иудеев народы.

Тогда Христос совершенно меняет тональность разговора с этим фарисеем. Обратите внимание. Он щадит его! И уже теперь, говоря с ним как учитель, научая его, объясняя лично ему, как будто поддерживает его в его смущении за то, что он обнаружил своё лукавство, увидел свою немощь и, смутившись этим, как будто уже начал каяться в этом, отторгаться от этого. Он поддерживает фарисея и, продолжая с ним разговор, рассказывает ему всё то, что нам, христианам, очень хорошо ведомо, но то, что мы очень часто забываем. Говоря о том, что ближние — это отнюдь не только те, кто верует в Бога так же, как мы, но прежде всего те, кто по–Божьи живут, по–Божьи поступают в отношении нас, в отношении других людей, даже подчас не будучи в состоянии чётко и связно рассказать о своей вере.

И здесь происходит самое главное. Рассказав историю о милосердном самарянине, теперь уже Христос задаёт вопрос законнику. И, как кажется, уже знает ответ. Знает, что законник, пришедший в качестве выразителя ветхозаветного закона уничижить Христа, разоблачить Христа, теперь ответит ему как христианин, являя и Ему, и другим уже тот самый Новый Завет, который принёс Спаситель. Он говорит, что, конечно же, ближним представляется ему именно самарянин. Что здесь поражает более всего? Способность Спасителя в нескольких фразах помочь человеку преобразиться. Фарисей, а ведь он–то человек публичный и авторитетный, и именно в таком качестве и пришёл говорить со Христом, — но после столь короткого разговора он уже не будет публично научать, а тем более разоблачать Христа, и Христос, распознав его, стал Учителем для него, как и для всех людей, стоящих рядом. Тем самым фарисей переживает здесь то, что можно назвать обретением Христа. Обретением новой, столь непохожей на ту истину, которую проповедовал фарисей, истины Нового Завета. И Христос добивается этого преображения человека доверием к нему. Доверием к нему как к человеку, способному преобразиться. Он не поддаётся на его риторическую провокацию, а ведёт себя очень просто и естественно. И в этой простоте и естественности — подлинной простоте, подлинной естественности! — искусственная простота лукавого вопроса обнаруживается в полной мере для самого вопрошающего, которому становится стыдно за себя. Стыдно за себя пока только перед людьми, ибо он ещё не знает, что говорит с Богом. Но он уже чувствует, что он согрешил против ведущего все грехи людей Бога.

Но в этой ситуации Христос не пытается Своё всеведение о каждом использовать, как это наверняка сделал бы каждый из нас, обладай хоть на мгновенье такой способностью. Тем более во имя правого–то дела. Да как же можно не воспользоваться случаем, чтобы во имя правого дела своим всеведением не растоптать того, кто на это правое дело покушается? А Христос пришёл на землю не правое дело осуществлять, не за правое дело бороться. Он пришёл любить и сострадать. Он пришёл приподнять людей над самими собой — вот такими ущербными, несовершенными, какие они есть, особенно тогда, когда считают себя правыми. И вот этот колоссальный кредит доверия, который Христос предоставляет фарисею, отвечая на его вопрос, соглашаясь с его рассуждениями о том, кто есть ближний, открывает нам вот то, чего нам так всем недостаёт в нашей, прежде всего, церковной жизни, — способности прощать, а значит, любить.

Я часто говорю вам о том, что мы живем в эпоху, когда в людях оскудела любовь. Хотя были ли другие эпохи? Всегда были немногие люди, в которых присутствовало чувство любви в большей степени, чем во всех остальных. Хотя не всегда эти люди были исключительно в Церкви. Я часто призываю вас к тому, чтобы вы были хотя бы сострадательны — пытались сострадать, потому что сострадание, по существу, и выражает подлинную любовь. Но есть ведь и ещё одно очень важное и нам трудно доступное качество. Это способность доверять людям.

Особенно этой способностью не отличаемся мы, священники, прослужившие достаточно долгое время и знающие несовершенство людское гораздо лучше, чем многие другие. Мы сами незаметно для себя перестаём людям доверять в той мере, в какой это необходимо нам, выступающим от имени Христа. Способность довериться человеку, даже заведомо к тебе относящемуся лукаво, настроенному негативно — конечно, может быть чревата очередной жизненной неудачей, очередным потрясением. Но как оказывается замечательно, когда в ответ на наше доверие даже нерасположенный к нам человек, вдруг устыдившись себя, изменит к нам своё отношение. Мы ведь сразу во враге обретём если не друга, то ближнего. И это будет вот то самое подлинно христианское обретение в окружающих нас людях ближних, которого нам на самом деле так недостаёт в этой жизни, в том числе и в жизни церковной. Поэтому, вспоминая сегодня и в последующее время историю о милосердном самарянине, будем помнить о том, что в этой истории милосердие было явлено не только самарянином, но и Самим Христом, сумевшим человека, пришедшего к Нему в качестве враждебного совопросника и недруга, превратить в доброжелательного собеседника и, может быть, друга.

Аминь.

12.04.2011