Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Короткое евангельское чтение в неделю по Богоявлении ставит окончательную точку в истории взаимоотношений Господа нашего Иисуса Христа с тем единственным из людей, с которым Он был связан узами своеобразного ученичества. Не учительства, а именно ученичества, ибо Иоанн Предтеча, приуготовлявший мир к встрече с Богом, конечно же, был человеком, который не может быть сопоставим со Христом. И вместе с тем своими отнюдь не Богочеловеческими силами, а только лишь человеческими силами он достиг такой степени совершенства, что стал для Господа самым близким человеком из всех, кому предстояло быть вовлеченным в Богочеловеческое служение Спасителя. Ибо даже с апостолами у Христа не было таких глубоких взаимоотношений, какие были с Иоанном Крестителем.

И вот, в самом начале земного служения Спаситель лишается того, кто раньше Его Самого начал Его спасительную проповедь, кто, будучи простым человеком, человеческими силами достиг такого совершенства, что люди отзывались на его слово так, как они будут отзываться на слово Самого Спасителя, слово, которое должно было предуготовить встречу людей с самим Богом. Да, мы знаем, что в этот момент Христос остается почти один. У Него еще нет учеников, но уже нет и того, кто мог в полной мере распознать и вместить его Божественное откровение, а значит, разделить с Ним всё бремя Его служения. И Он уходит в другую землю не для того, чтобы исполнились пророчества, но для того чтобы там, где проповедь Иоанна Предтечи еще не прозвучала так явственно, что вызвала к Иоанну Предтече у одних глубокое уважение и почитание, у других ненависть и злобу, — чтобы в этой земле одновременно начать Свою и продолжить проповедь Иоанна Предтечи.

Вот эта история прощания Христа с самым близким, самым значимым для него человеком, способным как никто другой помочь Его служению, вот этот кратковременный момент одиночества Христа среди людей завершает, может быть, слишком веселый для того, чтобы быть по существу одухотворенным, период святок в нашей церковной жизни. Вполне естественные в святочный период человеческие радости, встречи, подчас весьма суетные, постепенно рассредоточивают нас, делают весьма забывчивыми по отношению к той, увы, неизбежной для всех христиан, живущих в отпадшем от Бога мире, истине, что христианская жизнь предполагает испытания, предполагает даже, может быть, смерть.

Но вот сегодня так случилось, что воскресенье после Богоявления, когда читается это евангельское чтение, совпадает с днем памяти святого митрополита Московского Филиппа. Это действительно поразительная и во многом уникальная личность в чреде русских церковных иерархов. Вы все имеете о нем некоторое представление, вы все знаете о том, что в 1569 году он принял мученическую смерть, смерть за истину веры Христовой от рук людей, не только почитавших себя православными христианами, но исполнявших волю первого коронованного по византийскому чину, хотя и не миропомазанного на царство православного русского государя. Нельзя не заметить определенного рода созвучия событий евангельской истории, я имею в виду смерть Иоанна Крестителя, с событиями нашей истории 1569 года.

Действительно, не так часто в нашей истории бывали ситуации, когда первоиерархи Церкви не только погибали от рук своих благочестивых духовных чад в лице государственных мужей, но дерзали возносить свое слово по поводу неправды государственной власти, которой, увы, было весьма много в русской истории. Вот почему–то складывалось так, что не отверзались уста многих даже самых достойных наших церковных иерархов в ситуациях, когда надо было обличать неправду государственной власти. Причин тому очень много, и мне бы не хотелось сейчас вдаваться в многочисленные исторические подробности, но просто нельзя не констатировать одного очевидного обстоятельства. Не только слабость, не только, не побоюсь этого слова, трусость, не только убеждение в том, что признающая, хотя бы формально, себя православной государственная власть не должна быть предметом обличения со стороны церковной иерархии, побуждала наших иерархов безмолвствовать даже тогда, когда они должны были говорить. Веками у многих из них складывалось убеждение в том, что подлинная христианская жизнь очень редко возможна в этом мире, если не может быть осуществлена в полной мере кем бы то ни было ни в жизни государственной, ни в жизни общественной, ни в жизни экономической и даже культурной. Лишь в тиши монастырской кельи, во время богослужения в храме человек действительно может пережить себя в качестве сопричастника Царства Небесного. Он может в полной мере ощутить себя в общении с Богом. Но выйдя за пределы храма, оставив монастырскую ограду, человек оказывается в мире, где, конечно же, люди не могут жить по–Божьи. А коль скоро так, надо давать людям возможность найти утешение в богослужении, найти спасение в монастырской ограде, может быть, благословлять их на то, чтобы они старались по–христиански жить в своих семьях, но в государстве и в обществе христианской жизни, по определению, быть не может.

Вот это глубинное убеждение поколений православных иерархов часто приводило к тому, что как в Византии, так и в других православных странах, в том числе и в нашей стране, наряду с сонмом святых присутствовали сонмища грешников. Грешников, даже не сознававших свои грехи, убежденных в том, что если они, например, государи или люди государевы, они могут жить, не считаясь ни с какими христианскими заповедями, когда они творят «дело государево». Убеждение в том, что христианином можно не быть, когда ты осуществляешь государственную власть, когда ты торгуешь, когда ты что–то производишь, когда ты просто живешь вне храма, вне монастыря, — это убеждение укоренилось в сознании и в жизни. И вот святой митрополит Филипп, отдававший сам дань представлениям своего времени и в Соловецком монастыре проявлявший себя как строгий настоятель, подчас внешнему деланию уделявший большее внимание, чем деланию духовному, став митрополитом, опять–таки наверняка не отдавая себе в этом отчета, попытался прервать эту порочную традицию игнорирования нашими церковными иерархами несправедливости, ущербности жизни вне сакрального пространства храмов и монастырей.

Можно было бы долго размышлять на тему того, почему это случилось именно с ним, представителем русского боярства, уже тогда пережившим очень много испытаний и невзгод, человеком, по своему происхождению способным отстаивать человеческое достоинство, попиравшееся со времен монгольского завоевания даже в нашей социальной элите. Именно этот человек, обладавший редким для многих своих предшественников по святительскому служению чувством человеческого достоинства, восстал против неправды, воцарившейся в государстве и готовой заполонить собой всю, даже церковную, жизнь Московского царства.

Это был конфликт, поразительно напоминавший духовное противостояние Иоанна Крестителя и царя Ирода. Действительно, надо сказать, что Иван Грозный отдавал себе отчет в том, что, приглашая в митрополиты игумена Филиппа, он обретает рядом с собой человека в чем–то не менее выдающегося, чем он сам. Но этому уже глубоко приобщенному злу, демонически умному государю хотелось, чтобы рядом с ним был иерарх, своим достоинством утверждающий его неправду как правду. Но он ошибся. Митрополит Филипп пошел до конца по тому пути, по которому был призван идти преемник апостолов, а значит, продолжать и дело Иоанна Крестителя. И это обрекло его на смерть. В Тверском Отроче монастыре заточенному митрополиту Филиппу в очередной раз было предложено покориться государю, признать государя праведным, признать, что государство может быть только несовершенным. И тогда бы он вернулся к митрополичьему служению. А когда он в очередной раз отказался признавать государственное зло православным добром, его задушили, объявив, что он умер от угара печи. Вот так лукаво, в привычной для «Второго Рима» — Константинополя парадигме византийского цезарепапизма уже в «Третьем Риме» — Москве был устранен тот редкий иерарх Русской Церкви, который сказал о государстве правду. И в этом отношении его смерть напомнила смерть Иоанна Крестителя, которого боялся и чтил, ненавидел и хотел увидеть униженным и сломленным другой деспот — царь Ирод.

Церковь не может, не должна быть равнодушной к неправде, которая творится сильными мира сего. И один из величайших исторических грехов Русской Православной Церкви именно том и состоит, что она веками если не равнодушно, то безмолвно внимала той несправедливости, которая утверждалась в нашей стране. Внимала — и ничего не пыталась изменить, а если что–то и предпринимала, то только тогда, когда ей предписывала это сделать государственная власть. В связи с этим нельзя не вспомнить того же самого святителя митрополита Филарета (Дроздова), не раз в проповедях говорившего о целесообразности крепостного права, но затем, по указанию государя Александра II, написавшего манифест об освобождении крестьян.

Надо сказать, что эта тенденция продолжается, наверное, и сейчас, когда у нас уже нет опричнины, хотя опричные методы и опричная мораль во многом определяют жизнь государства и общества. Когда вместо прославления главы нашего государства как венценосного православного государя мы славим его на основании того надуманного основания, что без него будет еще хуже. Так пусть же сегодняшний воскресный день, завершающий период святок, обращающий наш взор к личности Иоанна Крестителя, его кончине, совпав с днем памяти святого митрополита Филиппа, побудит нас в своей повседневной жизни помнить о том, что несправедливость, какая бы она ни была, от кого бы она ни исходила, должна быть не только обличаема нами, но и преодолеваема нами в нашей обыденной, повседневной жизни.

Аминь!

22.01.2012