Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Притча о милосердном самарянине уже не раз звучала и в этом храме, и в нашей жизни, как правило, вызывая в нас очередной раз чувство неловкости. И образ самарянина часто восстает в нашем с вами сознании, когда мы проявляем очередной раз какое–то жестокосердие, равнодушие. Ну так что же можно еще сказать об этой притче? — Вроде бы она ясна. Ясна, а вместе с тем главным выразителем милосердия в этой притче является не самарянин, а Сам Иисус Христос. И вот здесь очень важно обратить внимание на начало притчи. Сейчас мы услышали ее очередной раз на славянском и русском языках. И, рискуя показаться мракобесом некоторым из вас, не могу не сказать, что славянский текст в данном случае адекватнее. По–русски говорится о том, что законник, учитель народа пришел к Христу с вопросом, желая испытать Его, а славянский текст говорит прямее, яснее: он пришел искусить Иисуса. Собственно, почему потом сам законник и смутился. Если он пришел, как подобает учителю, испытывать кого–то, что ему было смущаться и оправдываться перед Иисусом, получив его ответ? Наоборот, учитель должен порадоваться правильному ответу, но почему–то он решил оправдаться. И вот здесь, собственно, еще до притчи о самарянине, возникает другая тема, тема отношения Иисуса Христа к тем, кто окружал Его, и в том числе к тем, кто являются своеобразными предшественниками нас — священнослужителей Церкви Христовой, — к учителям народа. Действительно, мы призваны по долгу службы учить людей и говорить при этом часто не нами.

конечно, придуманные очень глубокие и верные, правильные слова, так что постепенно эти правильные слова перестают для нас порой иметь какое бы то ни было реальное значение. Мы говорим эти слова, как сказал мне, тогда еще молодому священнику, один уже солидный священник, выходя на проповедь, «на автопилоте». А потом наступает такая жизненная ситуация, в которой нужно отвечать за свои слова, прежде всего, нам, учителям. И сказать нам оказывается подчас нечего, и сделать мы подчас ничего не можем. Это очень серьезная проблема, которую, наверно, следует обсуждать не с вами, а с семинаристами, будущими священниками, и, тем не менее, это проблема Церкви как таковой.

И вот перед нами один из очередных учителей народа, наставник, пастырь. И с чем он идет к Иисусу? — Он идет Его искусить. Действительно, с какой стати этот неизвестно откуда взявшийся проповедник дерзает говорить о вещах, о которых положено говорить тем, кто на это уполномочен начальством земным, а значит, и Небесным? Да и говорит слова, которые часто оказываются в очевидном противоречии с тем, что принято говорить учителями народа. Значит, надо поставить его на место, показать всем, что это лжеучитель. И вот он обращается к Спасителю с элементарным, примитивным вопросом, по существу, провоцируя Христа. Но Христос видит его насквозь.

Я уже не раз вам говорил, что великое счастье наше с вами заключается в том, что мы, люди, очень часто плохо представляем себе тех, с кем мы общаемся. Если бы у нас было великое искусительное бремя, которое было у Христа, знать всё о каждом, кто попадается нам на жизненном пути, мы бы, наверное, просто не смогли жить, сошли бы с ума. Даже заблуждаясь в людях, ошибаясь в людях, мы, по существу, облегчаем себе жизнь. Ну представьте себе, знать всё обо всех, в том числе о самом себе, — это непосильное бремя. Мы часто и живем благодаря тому, что одно обольщение сменяет в нашей жизни другое. Но здесь совершенно иная ситуация: Христос видит, что этот очередной человек, в том числе и во имя которого Христос пришел в этот мир принять крестные муки, пришел, чтобы досадить Ему, чтобы обличить Его, чтобы обидеть Его. Вот слово «обидеть» в данном случае особенно красноречиво звучит. Мы–то с вами сами знаем по собственному опыту, как мы готовы реагировать на своих обидчиков. Даже, может быть, не внешне, но внутренне носясь со своей обидой, холя и лелея ее, возгревая в себе ощущение, что эта обида дает нам право относиться к человеку не как человеку, не как ближнему. И обратите внимание, с какими почти детской простотой и аристократическим достоинством ведет Себя Спаситель. Он как будто не замечает внутренней интриги законника, а просто предлагает ему самому сформулировать главные заповеди: ты учитель, конечно же, ты знаешь лучше меня, что есть главная заповедь. И вот здесь уже происходит некая перемена. Ведь законник мог бы пуститься в пространный богословский комментарий десяти Моисеевых заповедей. Тут есть о чем поговорить, как явить свое знание. Первые четыре заповеди о почитании Бога, а остальные шесть об общечеловеческой морали и так далее. Вы, наверное, сами не раз слышали подобные толкования: правильные, умные. Но законник изменился… И, подойдя лукаво к Спасителю, он вдруг очень верно, по существу отвечает на этот вопрос, ибо во всем Ветхом Завете разлиты, прежде всего, две элементарные мысли о том, что Моисеевы заповеди реализуются в жизни только тогда, когда человек не просто верит в Бога и старается не создавать проблемы своим ближним, о чем говорят шесть последних заповедей Моисея, а тогда, когда он любит Бога и любит ближних. Ну, и что же еще остается? Он правильно ответил на этот вопрос. И, обратите внимание, здесь Евангелие подчеркивает: «и, желая оправдаться», желая, на самом деле, по существу–то уже измениться, ибо он уже сейчас одарен был любовью от этого человека, которого пришел обличить, унизить, законник задает другой вопрос: «Кто есть мой ближний?». Вопрос очень даже серьезный.

Нельзя сказать, что это риторический вопрос был для той среды, в которой пребывал Спаситель. Отнюдь нет. И, вы знаете, чтобы не говорить много о том, насколько актуален был тогда этот вопрос, я просто хотел обратить ваше внимание на следующее обстоятельство, и нам с вами вполне ведомое. Действительно, в истории сложилось так, что на определенном ее этапе по каким–то, до сих пор в полной мере не ясным никому причинам Бог решил обратить Свое главное внимание на один народ — на еврейский народ. И на протяжении многих веков этот народ, переживая очень тяжелую историю, оказываясь часто на грани полного уничтожения, держался только одним: мыслью о том, что Бог их не оставит, потому что они — народ Божий, они — это лучшие. И так проходили века, проходили тысячелетия. Но мы с вами очень хорошо знаем, что подобного рода мысль может быть очень искусительной. И на определенных этапах эта мысль искушала и еврейский народ. Более того, она искусила их в самом главном, ибо, когда Бог, сделавший их избранным народом, пришел к ним, они Его не узнали и убили, как будто попытавшись перечеркнуть то, что было между ними и Богом в предшествующие века. И, тем не менее, проходили последующие два тысячелетия, большая часть евреев оказывалась вне Церкви Христовой, но сохранялось у них одно — ощущение того, что они — это особые люди, они — это ближние друг другу. И как бы по–прежнему тяжело ни складывалась судьба мирового еврейства, евреи выделялись именно тем, что они, в отличие от многих других народов, были всегда способны помогать друг другу, держаться друг за друга. Да, при этом подчас противопоставляя себя другим народам. Вот эта особенность, которая в каких–то случаях может быть достоинством, в каких–то случаях недостатком, присутствовала и в те времена. И действительно, очень трудно было благочестивому иудею допустить мысль о том, что ближним ему может быть кто–то другой, кроме иудея, даже самарянин, так скажем, полуиудей. И вот Христос очередной раз указывает этому, да и другим благочестивым иудеям, стоящим рядом, что ближний — это любой сотворенный Богом человек.

Повторяю, этот вопрос был отнюдь не риторическим в устах законника. Ведь даже мы знаем уже по собственному опыту, как это отрадно — в сердце своем делить людей на своих и чужих. Мы, христиане, в дальнейшей истории тоже, может быть, в менее выразительном варианте повторили, а подчас и повторяем этот исторический грех еврейства — это разделение людей на своих и чужих. И в нашей Церкви это присутствует, когда люди начинают делить людей на подлинных и неподлинных христиан, исходя подчас просто из того места, где они собираются на Литургию, из того приходского храма, в который они ходят, исходя из того священника, у которого они окормляются. Одни подлинные, а другие неподлинные. Разделить, чтобы избавить себя от труда любить ближних, а принимать только тех, кто тебе симпатичен, кто тебе созвучен.

И вот, рассказывается эта история о милосердном самарянине, всем нам очень хорошо известная. Рассказывается только для одного: для понимания того, что в той вере, которую проповедует Христос, сутью является именно любовь. И, собственно, самарянин не делает ничего особенного, кроме того, как проявляет сострадание к иудею. А я хочу подчеркнуть, что презираемые иудеями самаритяне тоже ведь не были ангелами. Они отвечали иудеям тем же самым. И, строго говоря, в этой истории было бы вполне уместно, если бы самаритянин не только бы прошел мимо поверженного иудея, а, например, обобрал бы его, а может быть бы, даже и добил. Отношения были очень суровые, это было время куда более жестокое, чем наше, в такой своей повседневной, обыденной жизни. Здесь же происходит нечто, само собой разумеющееся для христианского сознания, но совершенно невместимое в сознание ни иудеев, ни самаритян той эпохи. И Христос говорит об этом. И предлагает уже на наших глазах ставшему глубоко преображаться законнику поступать так же. Вот если ты не хочешь запутаться в своих философских хитросплетениях, если ты не хочешь, как многие учителя народа, вообще потерять чувство Живого Бога, — поменьше богословских праздномыслий, поменьше пастырской болтовни и побольше проявлений живой любви, как это произошло у самаритянина. И Бога не забудешь, так же как Бог не забывает тебя никогда.

Ну что, разве это не актуально для нас с вами, привыкших в сознании этой притчи о милосердном самарянине оставаться такими вот благочестивыми иудеями, которые проходили мимо страждущего? Таких страждущих очень много. Вообще, мы сами страждущие, нам бы кто помог, часто размышляем мы, проходя мимо кого–то, кто вопрошает нас. И действительно, особенно сейчас, в соответствии с нашими ментальными традициями, попрошайничество вокруг нас присутствует постоянно. А проявление милосердия в виде благодарности тому, кто нам чем–то помог, является одной из санкций для безраздельной коррупции, которая овладела нашим обществом. Ведь, обратите на это внимание, никто никому не дает взяток, все друг друга только благодарят — благодарят за внимание, за помощь, за участие. Это так называемая восточная культура подарка, в отличие от неприемлемой для нас бесчувственной, холодной западной культуры исполнения закона.

Вот так невольно тот опыт, в который мы погружены сейчас в нашей повседневной жизни, позволяет иначе осмыслить эту притчу. Любая форма участия в жизни человека, любая помощь человеку будет созидательной, а не разрушительной только тогда, когда она будет исходить из желания явить любовь и сострадание человеку. А не, например, самоутвердить самого себя, подавая кому–то что–то, или добиться чего–то, кому–то что–то подарив. Становится даже жутко оттого, что наша вера так проста и сводится всего лишь к двум заповедям: о любви к Богу и о любви к ближнему. Даже зацепиться–то не за что, спрятаться не за что, санкции на равнодушие и на ненависть не получить никак, а нам так этого хочется. Мы так привыкли не столько любить, сколько ненавидеть, не столько сострадать, сколько быть равнодушными. Как хочется нам религиозно санкционировать себе это. А в христианстве не получается. Христианство уникально, это единственная религиозная вера, созвучная вроде бы естественной человеческой, и в то же время сверхчеловеческой, потребности любить, прощать, сострадать. Да будут даны нам силы исполнять эти две, столь кажущиеся простыми, заповеди — заповедь о любви к Богу и о любви к ближнему.

Аминь.

29.11.2015