Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Сегодняшний воскресный день — день, когда Церковь напоминает нам о преддверии Великого поста, и история о мытаре и фарисее предполагает сугубое обращение к сокровенным сторонам нашей духовной жизни. Сокровенным именно в том смысле, что глубинные наши переживания, глубинные мотивы, побуждающие нас быть в Церкви, часто нам самим оказываются неведомы. Как и ответ на вопрос, поставленный перед нами сегодняшним евангельским чтением: кем оказываемся мы в нашей церковной жизни, фарисеями или мытарями? Но сегодняшний воскресный день, предваряющий пост и побуждающий нас особенно внимательно взглянуть в наши души, совпадает с воскресным днем, когда Церковь напоминает нам и о Соборе новомучеников и исповедников Российских.

Надо сказать, что эта тема, тема новомучеников, для нашего с вами храма является одной из основополагающих. Это не значит, что мы лучше или хуже тех, кто пребывает в других храмах, других приходских общинах. Просто так случилось, что для меня как для настоятеля этого храма, церковного историка и многолетнего члена Синодальной комиссии по канонизации святых, главным делом последних двадцати лет и было прославление новомучеников, почитание их, смысл их служения. И это дело и стало, в сущности, краеугольным камнем для ощущения себя и осознания себя в нашей церковной жизни. Я, естественно, делился с вами именно тем, о чем более всего думал сам. И немало здесь уже звучало с моей стороны СЛОВ, проповедей, касавшихся тех или иных новомучеников, и знаменитых и величественных, и почти неведомых и незаметных.

И сегодня мне хочется упомянуть еще одного новомученика, связанного с историей нашей епархии, память о котором Церковь отмечала 1 февраля, в среду. Уж так случилось, что совпало это событие с празднованием одного из многочисленных юбилеев нашего патриарха, и память священномученика протоиерея Петра Скипетрова для многих прошла незаметно. Воспоминанием о нем в отпусте, наверное, и ограничилось поминовение его в тот день. А между тем этот, надо сказать, второй по хронологии убиенный петербургский священник, новомученик, по–своему замечателен не столько обстоятельствами своей жизни, сколько обстоятельствами своей кончины, простой до обыденности, незаметной, почти случайной и вместе с тем очень выразительной.

Протоиерей Петр Скипетров был одним из известных, уважаемых, но не обозначивших себя какими–то особыми дарами пастырей тогда уже не Петербургской, а Петроградской епархии. 1 февраля по новому стилю, то есть еще в январе по старому стилю, 1918 года, когда страна наша все более и более погружалась в еще по–настоящему даже непредставимый ей самой будущий кровавый хаос большевистской революции, он шел на прием к своему правящему архиерею во всем вам известное здание епархиального управления. И вот, в который уже раз следуя в это привычное ему здание, он оказался в ситуации совершенно неординарной: толпа возбужденного революционной пропагандой народа и отряд красногвардейцев, впрочем, весьма небольшой, и гораздо более возбужденная толпа церковных людей вели между собой резкую дискуссию на территории между Троицким собором и епархиальным управлением, всем нам с вами хорошо известной. Люди, шедшие оттуда, рекомендовали священнику не проходить мимо, ибо дискуссия шла по поводу того, что красногвардейцы собирались ворваться в ризницу собора и начать конфискацию имущества. Вечно актуальные и многим из наших соотечественников всегда симпатичные слова «грабь награбленное» подвигали их очередной раз что–то пограбить.

И наверно, было бы вполне естественно для священника (а любой священник в такой ситуации практически беззащитен, ибо он не может силой защищать даже самого себя) должен был бы уклониться от этого искушения. И тем не менее протоиерей Петр Скипетров пошел в эту толпу, на встречу со своим епархиальным архиереем. Можно было бы предполагать, что страх перед архиереем, свойственный многим из наших священников во все времена, побудил его преодолеть страх перед возбужденной толпой. Но здесь это вряд ли могло иметь место, потому что архиереем тогда был избранный свободным голосованием летом 1917 года митрополит Вениамин (Казанский), очень хорошо известный многим нашим священникам в качестве многолетнего викарного архиерея нашей епархии как человек очень мягкий, очень доступный, и вряд ли можно предполагать, что такой авторитетный священник, как протоиерей Петр Скипетров, мог опасаться гнева правящего владыки. Тут было что–то другое — нам трудно предположить сейчас, что: то ли нежелание унизить себя, пастыря, священнослужителя, страхом перед этой толпой, то ли желание попытаться вразумить эту толпу, — безусловно, мотивы были более или менее высокого характера. И он пошел в эту толпу, он прошел сквозь эту толпу, он побывал у архиерея и возвращался обратно. И именно тогда, когда он возвращался обратно, буквально на пороге епархиального управления он столкнулся с вожаками этой толпы, несколькими красногвардейцами, которые вели себя весьма бесчинно и даже кощунственно, но он обратился к ним со словами увещевания. Это был, в общем–то, естественный порыв, он ощущал себя, наверно, в этот момент сильным, не только потому, что он был пастырь Божий: он стоял рядом с одним из величественных петербургских соборов, за спиной у него была епархия, его правящий архиерей, всеми уважаемый и многими любимый митрополит Вениамин, тогда еще не предполагавший, что и ему самому предстоит принять мученическую смерть. Он был в церкви и видел перед собой, пусть и одетых в военную форму, пусть и отмеченных красными повязками, казалось бы, русских православных людей. К ним привычно обращал он свое пастырское слово — и в ответ получил пулю. Пулю, выпущенную изуверски цинично: кто–то из красногвардейцев умудрился ему выстрелить прямо в лицо, прямо в уста, их обличавшие. И вот, смертельно раненый, он упал и через несколько часов скончался в больнице.

Надо сказать, что красногвардейцам не удалось тогда осуществить разграбление Троицкого собора и ризницы Александро–Невской лавры. Нашлись у петербуржцев–петроградцев нравственные силы прийти тогда туда и своим многочисленным присутствием не допустить очередной экспроприации. Впоследствии, увы, так не будет. Возможно, и самих красногвардейцев, привыкших уже убивать на полях брани Первой мировой, смутило то, что сделал один из них на глазах у всех. Но как бы то ни было, тогда испытание Церкви ограничилось тем, что погиб один священник. Погиб, естественно, даже не ожидая того, что он погибнет, погиб на глазах у множества своих, в каком–то смысле слова, вчерашних пасомых. При сочувствии одних, при возмущении других, при злорадстве и радости третьих, но, надо полагать, при всё более и более нараставшем тогда равнодушии четвертых.

Последующий опыт покажет, что методичное уничтожение нашего духовенства будет происходить при активном участии немногих, при попытках активно защитить это духовенство еще меньшего числа людей, и при равнодушии — либо трусливом, либо злорадном, либо сочувственном — равнодушии большинства. Вот так разделится наш народ в те годы. Разделится именно нравственно, именно духовно. И каждый будет потом отвечать за свою судьбу: судьбу каждого будет определять его собственный выбор. Тех, кто будет пытаться активно защищать свою Церковь, своих священников, как правило, почти всех уничтожат. Тех, кто будет активно уничтожать своих бывших пастырей, частично тоже уничтожат, хотя кому–то удастся сделать успешную карьеру и воспитать своих детей, во многом будущих правителей нашей страны, с соответствующими представлениями. А вот те самые стыдливо или злорадно равнодушные, которые отойдут в сторону и которых будет большинство, постепенно будут приходить в духовное запустение, и равнодушие их будет постепенно распространяться на все их и вся, кроме одного: им будет очень хотеться жить, очень хотеться выжить, выживать всегда, выживать любой ценой, в любых условиях. И хотя значительная часть их тоже погибнет, многие их них действительно выживут, выживут, обрекая себя уже не на жизнь людей в высоком смысле этого слова, людей нравственных, искренних, одухотворенных, людей православных, — а тех странных людей, которых впоследствии будут называть, по аналогии с известным литературным героем. Шариковыми. Конечно, булгаковский, литературный Шариков — очень яркий, очень выразительный персонаж. Большинство реальных Шариковых будет не столь выразительными и выдающимися в своем роде. Но это будет тот самый тип homo soveticus, который станет доминировать в нашей с вами жизни. Это будет та самая среда, из которой мы с вами вышли, в которой мы с вами произрастали и от которой, наверняка, в той или иной степени не можем освободиться даже сейчас, уже многие годы являясь людьми церковными.

Лидерами советских людей будут люди глупые, умные, добрые, злые, будут патриоты, будут антипатриоты, будут коммунисты, демократы, фашисты — кто угодно, но это будут люди в глубине своей души теплохладные, в глубине своей души равнодушные. Даже возмущаясь чем–то, увлекаясь чем–то, они в духовной своей жизни будут нести вот эту печать духовной опустошенности. И это будет плата за выбор их отцов, это будет плата за то, что они тоже попытались жить, выживая, а не живя. И это самое страшное. Мы знаем слова Священного Писания: «о, если бы ты был холоден или горяч». И вот эта теплохладность окажется такой всемогущей силой, которая будет лишать не одно поколение русских людей способности жить одухотворенно, жить нравственно.

И настолько мы отвыкнем от этого, что даже в условиях, когда исчезнет несвобода, многие десятилетия дававшая нам иллюзию, что в условиях свободы мы могли бы стать гораздо лучше, чем мы есть, в условиях, когда многие из нас войдут в церковную жизнь, тем не менее мы будем чувствовать на себе вот эту непреодолимую инерцию. Инерцию, которая будет толкать нас к тому, чтобы, даже позиционируя себя как православных христиан, мы оставались прежними людьми.

у которых слово не подкрепляется делом, у которых мысли двоятся и троятся и которые в любой момент готовы оставить свои высокие идеалы, лишь только начнут изменяться окружающие обстоятельства. Не только исторические, культурные, политические, но просто житейские, личные, бытовые. И это естественно. Это естественно потому, что грех одних не остается лишь их достоянием, он становится и их делом. Он, увы, имеет способность к определенного рода развитию, к возрастанию в душах тех, кто формируется под влиянием своих грешных не только прадедов, но и отцов.

Казалось, канонизация Собора новомучеников заставит нас содрогнуться по поводу того, что было. Ведь действительно, прославив в Соборе новомучеников преимущественно убиенных священнослужителей, мы ведь тем самым побудили себя задуматься, как нам казалось (я имею в виду тех, кто готовил канонизацию), над судьбами тех, кто в этом Соборе новомучеников отсутствует. Над гибелью очень многих выдающихся русских людей: дворян, купцов, интеллигентов, офицеров, казаков, честных, неравнодушных крестьян, — всех тех, кто, подобно духовенству, должен был быть уничтожен в соответствии с замыслом новых властителей нашей страны. Но мы не помним о них. Вернее, вспоминаем их в положенные дни, как сегодня, с тем чтобы забыть о них на весь последующий год. Я говорю об этом исходя именно из того, что не просто же так почти не звучат в наших храмах молебны новомученикам в иные дни, нежели сегодня, и в иных местах, кроме, например, Бутово. А я говорю об этом именно потому, что не могу не видеть окружающей нас жизни. И вот не могу не сказать еще несколько слов о вчерашнем дне.

Вы все знаете, что в Москве собралось сразу несколько толп людей. Две были маленькими, а две даже очень большими. Одни выступали против существующей власти, не могущей, не желающей провести нормальные выборы, другие выступали за существующую власть, какая бы она ни была. И толпы эти были почти одинаковые, какая–то была больше, какая–то меньше, там были десятки тысяч людей. И я, как вы знаете, являясь человеком общественно активным, глубоко ощущал свою отчужденность и от той, и от другой толпы. Я думал о других людях, о гораздо большем количестве тех же самых москвичей, которые не пошли ни на тот, ни на другой митинг, а пытались проводить этот день в каких–то своих обыденных повседневных делах, своих заботах и скорбях. Я пытался ответить себе на вопрос, что побудило большую часть людей проигнорировать эти мероприятия. Я не знаю ответа на этот вопрос. Если это — то же самое равнодушие, которое уже один раз ввергло нашу страну в кровавый хаос большевистской революции, во все последующие испытания, испытания, приведшие к тому, что мы даже Церковь свою почти полностью потеряли, — это, конечно, страшно. Если же это осознанное неприятие обеих позиций, которые обозначают на происходивших митингах, то, может быть, это свидетельство того, что в какой–то части нашего общества зреет иной, возможно, третий путь развития нашей страны, самих себя в нашей стране, быть может, более созидательный.

И сегодня, в воскресный день, когда мы вспоминаем Собор новомучеников, опять следует вспомнить уже упомянутого мною протоиерея Петра Скипетрова, который был уже зрелым священником, а значит, хорошо познавшим не только людские, но и собственные немощи, который отнюдь не собирался быть святым, а уж тем более мучеником, и который сподобился мученического венца. И это была, знаете, как ни странно, милость Божия. Не только к Церкви, но и к нему самому, одному из многих успешных петербургских протоиереев, который мог мирно почить в своей семье, так и оставшись одним из многих священников, но который, вот так обыденно исполняя свой пастырский долг, погиб, превратившись из протоиерея в священномученика.

Аминь.

05.02.2012