Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Позади осталась Светлая седмица — период, который в глубине души мы ожидаем, может быть, не в меньшей степени, чем сам праздник Пасхи. Ибо кажется, что в этот период, проведя в ночных и денных трудах и в ночной же радости праздник Пасхи, мы ощутим себя в течение целых шести дней приобщёнными к той вечной радости пребывания с Богом, к которой стремится, наверное, душа каждого человека, без значительной надежды всё–таки эту радость пережить. И вот проходит Пасха, приходит Светлая седмица. Но все мы с хорошо знаем, что даже в эти действительно светлые дни, когда нет никакого поста, когда не надо каяться или делать вид, что ты каешься, когда мы позволяем себе разные проявления своего естества — и в высоком, и в низком смысле этого слова, тем не менее возникает ощущение, что в этой безусловной, не скажу радости, но веселье и лёгкости — что–то уходит из нашей души.

Я думаю, что каждый из вас к концу Светлой седмицы уже уставал от этого перманентного праздника — не только потому что естество его испытывало белковое отравление от избыточной, может быть, скоромной пищи, или от избыточного употребления горячительных напитков, или же даже просто от общения, которое начиналось как пасхальное, а заканчивалось подчас как обыкновенное обывательское общение симпатичных людей, после чего уже не хочется этих симпатичных людей видеть хоть какое–то количество времени. Мы погрузились незаметно в такую привычную обыденную суету.

И вот именно по завершении Светлой седмицы в храмах звучит Евангелие, которое напоминает нам о том, о чём мы ухитряемся нередко забыть на Светлой седмице — о том, что подлинная христианская жизнь предполагает постоянное внутреннее напряжение, постоянную пытливость ума и сердца. Да, во имя Христа осуществляемые, но по отношению, наверное, к самым разным предметам этого мира направляемые. Мы должны думать, мы должны чувствовать даже в эти лёгкие, радостные дни, что быть христианином непросто. Быть христианином — это означает никогда не давать себе послабления в главном. И вот об этом нам напоминает Евангелие о святом апостоле Фоме.

Вы уже не раз слышали в этом храме проповедь на тему этого Евангелия. И знаете, конечно, что для меня святой апостол Фома — одна из очень актуальных тем духовной жизни не вообще в Церкви, а прежде всего в нашей Русской Православной Церкви. Я уже не раз вам говорил о том, что образ этого святого апостола по–настоящему не был оценён в нашей церковной традиции. Более того, веками складывалось представление, что Фома–то был апостолом хотя и безусловно праведным, но не самым лучшим — может быть, даже самым худшим из тех, кто остался со Христом, ибо в какой–то момент усомнился. «Фома неверующий», «Фома неверный»… Я даже думаю, что образ его всегда должен был восприниматься с какой–то настороженностью многими из русских православных христиан. Вот такова я не скажу «церковная», но именно церковно–народная традиция восприятия этого апостола.

Почти все покинувшие Христа в Его крестный час апостолы собрались вместе. Теперь они покинуты Христом, им страшно, собрались они страха ради иудейска, обусловленного не принимающей их, ненавидящей их средой иудеев. И Христос приходит к ним. И они принимают Его. Они принимают Его великие благодатные дары. Обратите внимание, как это легко происходит. Мы не слышим в Евангелии упоминания о том, чтобы кто–то из них в этот момент, когда увидели они Христа, пал перед Ним ниц, прося прощения за то, что ещё совсем недавно они отреклись от Него. Нет, они, конечно же.

рады, ОНИ, конечно же, готовы в тот момент, как им кажется, приняв полноту благодатных даров Спасителя, продолжать созидать Церковь в этом мире. Но почему–то не звучит здесь тема покаяния перед Христом за то, что они отреклись от Него, оставили Его. Они рады — теперь не надо бояться иудеев, теперь исполняются обетования Учителя и, может быть, дастся им победа в этом мире — вот в этом земном мире — над всеми теми, кто заставил их бояться, кто заставил их отрекаться от Христа, кто заставил их вот здесь собраться, в этой самой горнице, «страха ради иудейска».

Однако среди них нет апостола Фомы. И когда он появляется, ему рассказывают о том, что Христос воскрес. Казалось бы, и ему остаётся лишь возрадоваться. Но он почему–то сомневается. И предъявляет, по сути дела, и апостолам, и Церкви, и Христу чуть ли не ультиматум. Он не может поверить в то, что Христос воскрес, пока непосредственно, через самый убедительный способ постижения внешнего мира человеком — через осязание, — не почувствует, что это тот самый Христос — не призрак, не видение, порождённое взбудораженным воображением его собратьев–апостолов, которые так страшно согрешили перед Христом, хотя и любили Его, и которые вот в этой всеобщей возбуждённости своей могли действительно принять призрак за подлинно воскресшего в телесном естестве Своём Христа. Он должен вложить свои персты «в раны гвоздиные». Это звучит в своей натуралистичности даже почти кощунственно. И как хорошо, как удобно в этот момент остальным апостолам начать его в сердце своём осуждать. Может быть, это и имело место. Он, ничем не отличившийся от других апостолов тогда, когда они покинули Христа, в этот момент вдруг оказывается как будто даже хуже их. Они уже приблизились ко Христу, они уже уверовали в Его Воскресение, а апостол Фома сомневается.

Но что обусловливает эту странную позицию апостола Фомы? На мой взгляд, прежде всего то обстоятельство, что он исключительно честный человек. Человек, который не может с лёгкостью от отречения перейти к вере, человек, который настолько на самом деле в какой–то момент в глубине души поверил Богу, что считает себя вправе говорить с Богом почти на равных. Да, он помнит, наверно, слова Христа о том, что ученики Его не должны быть Его рабами и «тот, кто хочет быть первым, да будет вам слугой». Он помнит, наверно, это омовение ног, которое совершил Христос, отнюдь не как гигиеническую процедуру, а как высший акт Своего самоотвержения по отношению к Своим недостойным — как Он это прекрасно понимал — ученикам. Бог пришёл в этот мир как человек и по–человечески общался со Своими учениками. И раз Бог счёл необходимым именно таким образом общаться с людьми, значит, с Ним можно общаться по–человечески, как с человеком. И задавать Ему любые вопросы. И предъявлять Ему, если угодно, любые претензии — только бы шли они от чистоты сердца, из глубины его, конечно же, исстрадавшейся души. Правдолюбец Фома — в отличие, может быть, от других апостолов — в тот момент не боится предстать сомневающимся. Это всё не важно. Важно другое, важно то, чтобы Христос действительно воскрес.

И вот что поразительно — Христос не обижается на апостола Фому, а снисходит к нему и, по существу, являет всем другим апостолам Своё особое, индивидуальное, именно очень даже человеческое, человечное отношение к этому упрямому, но очень искреннему и честному ученику. Хочешь видеть Меня — смотри. Хочешь вложить персты в Мои язвы—вкладывай. И вот в этом поразительно человечном отношении Фомы к Богу и Бога к Фоме происходит то, чего ещё не было в Евангелии ни разу. Происходит исповедание апостолом Фомой Иисуса Христа как Бога — именно Бога! Во всей совершенно невместимой в иудейское сознание полноте этого факта — Бог, Которого нельзя увидеть и остаться в живых, сидит вместе с людьми, скорбит вместе с людьми, страдает вместе с людьми, радуется вместе с людьми и удовлетворяет чуть ли не капризы этих людей. Потому что это не есть капризы, а есть крик исстрадавшейся по правде души. Ему нужда правда — высокая правда торжества Бога—после всего перенесённого им. И Христос дарует апостолу Фоме правду. И получает от него такое исповедание веры в Него, какого не получал ещё никогда.

Почему я говорю об актуальности этого образа для нас? Да потому что, к сожалению, на протяжении многих веков наш народ проявлял себя в церковной жизни как народ не столько глубоко верующий, сколько очень доверчивый. А доверчивость и вера — это различные вещи, иногда даже диаметрально противоположные. Доверчивость избавляет человека от труда веры, доверчивость позволяет ему с лёгкостью обращаться то к одной химере, то к другой химере, которые, как кажется, могут скрасить его жизнь, облегчить его жизнь. На протяжении нашей истории это было не раз особенно в те времена, которые принято было потом на зывать смутными временами. Обольщались самозванцами обольщались демагогами, обольщались псевдочудотворцами Я не буду называть плеяду всех тех обольщений русской на родной души, которая ведома вам из событий нашей исто рии. Обольщались, претерпевали несчастья после этого, но потом горделиво утверждали самим себе, а заодно и всему миру, что мы самый верующий народ в мире. — Не верующий, а доверчивый. Можно сказать ещё и резче — инфантильный и патерналистски мироощущающий.

И вот апостол Фома потому так органично не входил в церковно–народную парадигму у нас, что не вмещалась в наше сознание та элементарная мысль, что Христос ожидает от нас глубокой, выстраданной, прочувствованной и в то же время прошедшей через горнило глубоких интеллектуальных сом нений веры. И это очень важно. И этого всем нам недостаёт И на Светлой седмице мы как раз именно от такой веры от странились, разделив радость Светлой седмицы даже с теми кто и Пасху–то подлинным праздником своим ещё не признал кто любит разговляться, не постясь, и праздновать, не трудясь своей душой. В этом всеобщем празднике — благо, он теперь государственный — можно было так сказать со всеми теми, кого, может быть, даже и не имел в виду святитель Иоанн Златоуст в своём Слове, разговеться, не постясь. Но апостол Фома возвращает нас к реальности духовной жизни. Господь ждёт, что мы проявим себя не как доверчивые марионетки, пляшущие то ли по воле Божией, то ли по воле собственных страстей, но как испытующие самих себя и даже Его — Бога, — если в этом есть для нас необходимость, искренне ищущих правду Его учеников.

Когда я говорю об этом именно в сегодняшнее воскресенье, я не могу отделаться от ощущения, что это действительно звучит более чем актуально. Не знаю, почему нас сегодня собралось значительно меньше, чем на Пасху. Надеюсь, не потому, что кто–то из вас отправился в Москву на молитвенное стояние против «врагов Церкви». Я, честно говоря, не совсем понимаю смысл того, что будет происходить сегодня в Москве. Но для меня гораздо примечательнее тот факт, что сегодняшний воскресный день — Неделя святого апостола Фомы — совпадает с днём рождения величайшего богоборца, который продолжает то ли украшать, то ли осквернять своими набальзамированными останками «столицу Святой Руси». И это обстоятельство является значительно более настораживающей меня чертой нашей жизни, чем нападки неких бесовских сил, являющих себя то через панк–молебен в храме, которому мы сами придали характер события планетарного масштаба, то в поврежденной топором иконе, это после семидесяти лет всеобщего бытового безбожия. И может быть, стоит нам оставить в стороне размышления о том, что какие–то тёмные силы сейчас ополчились на Церковь извне, обратить взор на самих себя и задаться вопросом — именно после Светлой седмицы, — нет ли этих тёмных сил в душе каждого из нас? И может быть, потому на Церковь ополчается кто–то извне, что внутри у тех, кто представляет Церковь, нет того света, который должен был бы осветить Светлую седмицу и все последующие седмицы в календарном году. А коль скоро дело обстоит так, будем почаще проявлять себя по отношению к самим себе — а возможно, потом и к Богу — так же честно, последовательно, твёрдо, но прежде всего искренне, как проявлял себя святой апостол Фома.

Аминь.

22.04.2012