Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Бог очередной раз помог человеку, помог человеку исцелиться от тяжёлого недуга. Казалось бы, что нового открывается в этом евангельском рассказе об исцелении согбенной женщины? Что предлагается нам увидеть значимого в этой самой череде добрых дел Спасителя, которые Он совершил на протяжении Своей земной жизни? Может быть, даже стоит задуматься о еще одной серьёзной теме.

В мир пришёл Бог. В тот самый мир, в котором болезнь и смерть стали неотъемлемыми составляющими частями бытия. Да, в результате грехопадения люди сами избрали для себя такую вот жизнь мира вне Бога, против Бога. Но вот в этом мире появляется Господь. Ну, что же? Ему же, конечно, не составит труда пройтись по миру и исцелить не одного или двух, а практически всех, кто этого хочет, кто в этом нуждается. В конце концов. Он же Бог, а не простой человек. Но почему–то Христос исцеляет немногих. В конце концов, зачем Богу вера человека в Него, если уж Он хочет его исцелить? Что это за «божественная корысть», когда исцеление ставится в зависимость от веры? И при всём том, что скорченная женщина восемнадцать лет страдала от своей болезни, неужели, как сказали бы мы сейчас, в том «регионе» не нашлось более несчастных, более тяжело больных? Почему их Христос не исцелил? «Если уж Ты приходишь в этот мир, проповедуя любовь, так изволь всех нас исцелить, вот тогда мы, может быть, уверуем в Тебя, особенно если Ты гарантируешь отсутствие рецидивов тех недугов, от которых Ты нас исцелил».

Я, может быть, задаю вопросы дерзновенные. Но согласитесь — они очень естественны и человечны. Мы так устаём от жизни, от наших скорбей и болезней, что, когда задумываемся об отношениях Бога и мира, нам периодически приходит в голову мысль: «Мы и так поняли, что жизнь без Бога тяжела. Приходи и сделай так, чтобы нам стало наконец хорошо, как было когда–то. Раз уж Ты попустил нам сделать ошибку в раю, так исправь её за нас, и тогда мы, конечно же, уверуем в Тебя».

Что на это можно возразить? Ведь суть человеческой природы заключается именно в том, что на протяжении всей своей многотысячелетней истории она побуждает человека даже в религиозной жизни низводить всё именно на такой уровень. И Христу очень сложно объяснить людям, что всё это неправда. И собственно исцеление в сегодняшнем рассказе — это ведь на самом деле не исцеление только лишь. Это определённого рода вызов Бога той силе, которая, казалось бы, побуждает человека верить в Него. Он совершает исцеление, как это не раз бывает у Него, в субботу — в день покоя. Мы уже не раз с вами говорили о значении субботнего дня для иудеев. Более того, о значении вот этого, одного из семи, дня покоя для всего человечества. Вот вы вдумайтесь в то, что существуют древнейшие цивилизации, которые тысячелетиями не знали подобного рода опыта: дня — одного из семи, — посвящённого Богу. Но что значит посвятить этот день Богу? Я хочу подчеркнуть, что далеко не случайно учителя богоизбранного народа — фарисеи, которые тогда доминировали как именно наставники в вере, требовали скрупулёзнейшего соблюдения субботнего дня как дня покоя. Но день покоя, призванный обращать внимание человека к Богу, в отличие от других суетных дней трудов, постепенно стал превращаться в день ничегонеделания. Впрочем, не окончательно, и если случалась какая–то бытовая проблема, сразу день покоя забывался, на что Спаситель и обращает внимание Своих благочестивых слушателей. И тем не менее формальное соблюдение этого дня ничегонеделания, отсутствие деяний даже во славу Божию создавало у людей некую иллюзию, что в общем и целом они исполняют завет Божий.

И вот Христос совершает очевидное чудо, очевидное Божие дело в субботний день. И вдруг обнаруживается, что благочестивые Божии люди не только не в состоянии распознать в этом событии Божие дело. Хотя что может быть радостнее для Бога и людей, чем проявление любви к конкретному человеку в этом погружённом во зло мире? Нет, это не просто дело неважное — это вредное дело, это кощунственное дело, потому что оно происходит в субботу.

И обратите внимание как, я бы сказал, полемически жестко Христос ставит их на место, являя им пример того, как они сами нарушают субботний покой отнюдь не из желания принести кому–то радость, принести кому–то добро. Но опять–таки возникает вопрос — вопрос вполне естественный — ну, раз уж сложилась такая религиозная традиция, зачем было нарушать её? Если уж восемнадцать лет эта женщина страдала— ну пострадала бы ещё день, но все бы сразу поняли, что Он уж точно от Бога, потому что произошло это не в день покоя. Но Христос нарочито бросает вызов — вот вдумайтесь в это! — Бог бросает вызов той самой религии, которая, казалось бы, веками поддерживала веру в Него. Но поскольку эта религия переставала быть религией Богооткровенной благодаря активной многовековой работе знатоков этой религии — духовных лиц того времени и верных их духовных чад. Бог, Который действительно есть любовь, стал превращаться в этой самой религии в какого–то, в лучшем случае, грозного Судию, а в худшем случае — в какого–то самодура, который по произволению своему даже добро–то творит в определённые дни, а в определённые дни не допускает этого даже со стороны человека.

И вот здесь перед нами открывается проблема разных религий в разные времена. Ещё одна тема, о которой мы не раз с вами уже говорили — желание людей в религиозной своей жизни создать такого рода мировоззрение, которое бы соответствовало не Божественному откровению, а естественным человеческим представлениям о комфорте и удобстве в этом довольно несовершенном мире. Бог должен поступать так, как требуют те, кто выступает от Его имени в этом мире, а иначе Его перестанут почитать за Бога. А на самом деле Бог потому и Бог, что Он поступает так, как нужно Богу, как Он считает нужным, ибо знание Богом этого мира, всех людей в этом мире, всего Своего творения гораздо глубже, чем человеческое знание. Мы никогда не узнаем, почему Христом была избрана вот именно эта женщина, дабы стать примером того, что Божественная любовь не подвластна никаким — даже самым праведным — законам. Мы узнали только то, что, несмотря на лукавые фарисейские вопросы и обличения, люди, стоявшие тогда рядом и являвшиеся свидетелями происшедшего исцеления, были потрясены. Но не только им. Может быть, впервые в своей жизни многие из них задумались над тем, что древний почтенный религиозный «закон Божий» уже давно перестал быть законом и существует лишь для того, чтобы поддерживать иллюзию их причастности к Богу в жизни, в которой для Бога места на самом деле уже не оставалось. Ну и поэтому, когда Бог в ней появился. Его и «пришлось» распять.

Это, конечно, имеет конкретное отношение к нам. И очень многие, наверное, из нас, если внимательно заглянут в свою душу, особенно если церковный стаж у нас велик, если мы пребываем в Церкви уже не пять, не десять, а более лет, наверное, вспомнят ситуации, в которых они поступали хуже, чем могли бы, были равнодушнее, чем могли бы, черствей, чем могли бы, мотивируя это религиозными предписаниями. И здесь мы должны задуматься вот над чем. Мы не оригинальны в данном случае в своём желании внешними предписаниями избавить себя от постоянного труда любви и сострадания. От труда ответственного индивидуального выбора того, как правильно поступить в той или иной сложной для нас ситуации. Нам хочется универсальных правил, действующих по принципу «делай то — получишь это», — и в этом мире, и в жизни будущей. А это неправда. Подлинное бескорыстие Бога по отношению к миру заключалось именно в том, что, изливая на него Своё сострадание и Свою любовь. Бог не просто не ожидал взаимности, а ожидал для Себя того, что и случилось — мучений и крестной смерти, но Он продолжал сострадать, продолжал любить, являя этим ту — очень трудно вместимую — истину, что подлинная любовь и подлинное сострадание не только должны быть готовы явиться в любой миг жизни человека, даже в миг субботнего покоя, но прежде всего Он являл им то, что любовь и сострадание нередко приносят тем, кто их проявляет в этом мире, страдание и скорбь. Но даже на этом основании — на основании того, что, являя любовь и сострадание, ты обрекаешь себя, может быть, даже на более тяжёлую жизнь, чем те, кому ты оказываешь сострадание, не должно человеку уклоняться от этого своего подлинно Божественного призвания — любить и сострадать. И это необходимо просто потому, что иначе не будет в этом мире никогда ощущаться присутствие Божие, если мы не будем просто сострадать, просто любить, даже понимая, что за это нам придётся расплатиться собственными скорбями и собственными страданиями. Всё это проявится позже в жизни Христа, когда Он взойдёт на Голгофу. Но тогда, исцелив очередного страждущего, очередной раз дав пощёчину общественному религиозному вкусу, Христос проявил то, чего во все времена недостаёт особенно в мире религиозном — живой способности любить людей и сострадать этому миру. А ведь это и есть подлинное призвание христианина.

Аминь.

07.12.2014