Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!

Каждый прожитый год, когда мы очередной раз слышим это евангельское чтение, побуждает увидеть в рассказе о богатом юноше какую–то новую грань. И всё же имеет смысл напомнить главное, что составляет сущность этого рассказа.

К Иисусу Христу приходили очень разные люди — нередко люди дурные, желавшие сознательно оскорбить Его, оклеветать Его, дискредитировать Его. Приходили люди несчастные, во многом не способные вместить Слово Божие, но нуждавшиеся в простом сострадании. А были и те, кто, ведя праведную жизнь ещё до прихода в мир Спасителя, кто в полноте следовал в своей жизни Моисеевым заповедям и всё–таки испытывал чувство неудовлетворённости собой и понимал, что даже этой праведности, овеянной веками, недостаточно, чтобы пребывать в полноте общения с Богом. Это, может быть, были самые, как бы мы сейчас сказали, «креативные», «перспективные» с точки зрения возможности стать учениками Христа люди.

Таковым был, вероятно, и этот богатый юноша. И, конечно. Спаситель очень хорошо знал его духовное состояние. Но, как это нередко бывает, беседа Спасителя с тем или иным собеседником предполагала нарочитое стремление вовлечь в этот разговор и других. По существу, Христос никогда просто не говорит — Он проповедует. И этот короткий разговор с юношей был построен таким образом, чтобы многое открылось тем, кто стоит рядом и кто искренне не понимает — чего же ещё желать этому высоконравственному и вместе с тем богатому юноше, почему он пришёл ко Христу? Да для того, чтобы жить в ощущении собственной полноценности, в ощущении гармонии между собой и Богом. И вот Христос не случайно говорит о вещах всем известных, отвечая на очень значимый вопрос юноши. Он говорит о необходимости исполнять заповеди, которые, и Спаситель прекрасно это знает, юноша исполняет. Юноша подтверждает это. А потом Христос, уже применяясь конкретно к личности этого человека, говорит о том, что ему недостаёт лишь одного, очень немногого, — способности отринуть своё богатство и пойти за Ним, стать Его учеником. Как видим, Христос допускает за этим юношей способность стать Его учеником после первого же краткого разговора. И юноша опечалился.

Но здесь я хотел бы предупредить вас об искусительной возможности сразу же сбиться на привычный для нас ход мысли. Мы ведь с вами происходим из той страны, где люди были бедны и при этом были часто завистливы и исполнены убеждения в том, что те, кто богат, — плох. У нас целая идеология существовала, и теперь существует, и не только после семнадцатого года. И в Древней Руси подчас размышляли: там, где бедность, — там праведность, там, где богатство, — там грех. И это вековечное наше убеждение, кстати сказать, во многом небесспорное, воплотилось в наше время в лозунге одного из известных вам политиков: «Мы за русских, мы за бедных». А на самом деле это лукавое убеждение.

И проблема юноши заключается не в том, что он богат. И он это прекрасно знает, потому что его богатство могло бы очень легко подтолкнуть его на нарушение тех заповедей, которые он тем не менее исполняет. Дело не просто в том, что он богат, а дело в том, что он внутренне благополучен. Он действительно не знает, что ему ещё сделать для того, чтобы быть с Богом, стать Его подлинным учеником. И мешают ему в этом его положение, его довольство, его жизнь — как материальная, так и духовная. В этом–то и неправда — для него лично. Не может подлинно ищущий Бога человек испытывать чувство внутреннего самодовольства, самоуспокоенности. А ведь, обратим внимание, очень часто мы к этому чувству в Церкви и стремимся — да, вот мы потрудимся, мы попытаемся преодолеть свои немощи, будем исполнять, часто со скрежетом зубовным, элементарные христианские заповеди, а потом наступит ощущение того, что мы, наконец, стали праведными людьми. И можно будет расслабиться. Правда, в чём это расслабление выразится, неизвестно. Наверное, в возвращении к собственным грехам, с такой неохотой преодолённым. Но это действительно глубокое испытание нашей веры — способность не успокаиваться по поводу самих себя. Видимо, юноша был не способен тогда, в тот момент, на подобного рода шаг. И не в богатстве здесь было дело, а в том, что привычный мир, в котором он мог позволить себе исполнять все заповеди, быть вполне достойным, приличным человеком, мир, в каком–то смысле, конечно, его не удовлетворявший, но очень для него привычный, необходимый, не мог быть им оставлен в полной мере.

И Христос чувствует, видит то, что происходит с этим юношей, что в данный момент он ещё не способен последовать за Ним. Не в том смысле, я хочу подчеркнуть, чтобы вот всё раздать и вот встать рядом со Христом и ходить с Ним по тем же самым дорогам Палестины, по которым ходит Он. Следование за Богом часто не предполагает движения в физическом пространстве. Это только наши современные не в меру размножившиеся профессиональные паломники, профессиональные религиозные «праздношатаи», употребим термин Н. А. Бердяева, считают, что маршрут, наполненный святыми местами, гарантирует духовное возрастание путешествующих.

«Значит, проблема только в том, что юноша богат? И богатому невозможно войти в Царство Небесное?» Примерно такой вопрос возникает у апостолов. «Да, это очень трудно», — говорит Христос, имея в виду не богачей как таковых, только лишь имеющих материальные блага, а прежде всего само–успокоенных праведников. «И что же тогда?» — недоумевают апостолы. Их недоумение как раз и обусловлено именно тем, что если праведнику, человеку состоявшемуся, трудно войти в Царство Небесное, что же тогда делать всем людям вообще? «Полагайтесь на Бога», — говорит Христос. Не очень, кажется, ясный ответ. Мы всегда хотим более конкретных указаний. А по существу, в этом ответе заключено самое главное. Суть его заключается в том, что полагаться на Бога, следовать за Богом можно только тогда, когда ты ощущаешь собственную несамодостаточность. Нет лучшего средства превратить христиан в нехристей, чем породить в их душах ощущение того, что они уже состоялись как христиане, что Церковь на этой земле уже восторжествовала. А как нам хочется этого торжества! И мы всячески пытаемся создать у самих себя часто иллюзию этого торжества — состоявшейся Церкви, состоявшихся нас.

И вот сейчас я предложу вам для размышления вопрос, который мы обсуждали с одним очень мне близким священнослужителем. Не буду называть его по имени, дабы его авторитетом не обязывать вас с ним согласиться. Но он, именно будучи большим знатоком литургических текстов, богослужебного устава вообще, вдруг поставил передо мной вопрос, который я в полной мере себе никогда не ставил. Он задумался над тем, что в службах Страстной седмицы, где много говорится об Иуде — не многим меньше, чем о Христе подчас, — и Иуда, конечно, всячески обличается. Иуда предстаёт в каком–то довольно примитивном виде. И обличается–то исключительно за то, что он стяжатель, что он вор. Ну неужели было всё так просто и элементарно? Мы не раз с вами размышляли в том числе и об отпавшем апостоле Иуде. И конечно, мы отдаём себе отчёт в том, что он не стал бы апостолом, будучи просто элементарным жуликом, хотя жулики нередко встречаются среди апостольских преемников в последующие века. Это был какой–то иной человек — человек, который, разумеется, не ради тридцати сребреников предавал Спасителя. По существу. Иуда не мог вместить в себя тот идеал Церкви, который предлагал Спаситель. Он, подобно подавляющему большинству современников и, увы, не могу не предположить, подавляющему большинству нас с вами, — чаял Церкви побеждающей, торжествующей, благополучной, благоденствующей. А она не складывалась вот так вот. И сколько он ни ходил за Христом — бесприютным, бездомным, поносимым. Мессией, не собиравшимся царствовать в этом мире, — царство Мессии всё никак не могло наступить. И когда уже наступает последний этап земной жизни Спасителя, смерть Его приближается. Иуда не может с этим примириться. Он готов рискнуть, готов, по сути дела, вынудить Спасителя наконец явить Свою внешнюю силу. Собственно, этого ожидали ведь и фарисеи, которые, не сомневаюсь, уверовали бы во Христа, если бы Он сошёл с Креста. Им тоже нужно было быть Церковью благоденствующей и торжествующей. Но этого не случилось. Церковь в лице Христа оказалась гонимой и распятой. И чтобы остаться Церковью, она должна всегда быть готова именно к этому, в прямом ли, или переносном смысле, но только не к благоденствию, не к благополучию.

Ну так и что же? Тексты Страстной седмицы составлялись выдающимися гимнографами Византии уже во второй половине первого тысячелетия. А к этому времени, надо сказать. Церковь в Византии уже заняла не просто господствующее положение в обществе, она считала себя Церковью, по существу воплотившей, хотя и под эгидой полуязыческого государства, полноту христианского идеала. И нечего было уже желать, кроме как поддерживать именно это состояние Церкви торжествующей и благоденствующей, и воспевать это состояние. Как это ни зловеще прозвучит, но когда кажется, что идеал Иуды воплотился. Церковь перестает быть сама собой. Да, конечно, отцы Церкви, подвижники Церкви не принимали этого подчас самым демонстративным образом, не только уходя в монастыри, в отшельники, но даже, предаваясь юродству, обличали эту ложную Церковь — Церковь большинства. И возникает вопрос: а за что же в таком случае обличать Иуду, если идеал его стал идеалом господствующей Церкви? Да только за то, что он стяжатель и вор. Когда мне мой собеседник сформулировал этот свой тезис, я, невольно реагируя на злобу дня — всё–таки я историк, который занимается новейшей историей, — сказал: значит, теперь уже новые тексты нужны, потому что и за стяжательство обличать Иуду не имеет смысла — «работа со спонсорами» стала нормой нашей церковной жизни.

Так вот, понимаете, то, что прозвучало сегодня, — это напоминание нам о том, что нас всех очень даже не радует. Напоминание о том, что, хотя Церковь, которую мы созидаем, которую мы являем собой, конечно же, самодостаточна, если в ней есть Христос, она ни в коей мере не должна быть самоуспокоенна и самодовольна. И не дай Бог нам принять одно за другое. Потому что в Церкви самоуспокоенной и самодовольной нет места для Христа, Который апеллировал, как это было и в сегодняшней беседе с юношей, к великой способности человека, постоянно ощущая собственное несовершенство, не просто бесплодно рефлексировать и стенать по этому поводу, но преображать себя деятельной любовью, деятельным состраданием, а самое главное, к способности человека жить в этом мире в состоянии постоянного искания Бога—того самого Бога, Которого чает наша душа, но путь к Коему оказывается только один—крест Христов.

Я часто размышляю над тем, почему я внутренне всегда как–то отторгаюсь от такого очень популярного сейчас в нашей Церкви «мероприятия», как крестный ход. Вероятно, потому, что очень часто крестные ходы в нашей жизни как раз и символизируют ту самую самоуспокоенность и самодовольство, отчего они очень часто начинают напоминать подчас всем нам известные первомайские демонстрации. Идут спокойные или эмоционально возбужденные, но духовно сытые, уверенные в своей правоте люди. Как непохоже это на крестный путь Христа! И надо сказать, что в нашей церковной жизни немало бывает вот подобного рода зримых знаков нашего самодовольства, нашей самоуспокоенности. Поэтому дай Бог нам, подобно юноше, исполнять все заповеди Божии, жить отнюдь не в материальной бедности, а хоть в каком–то достатке. Но самое главное, дай Бог нам быть способными всегда тяготиться тем, к чему так часто льнёт сердце обыкновенного человека — вот тем самым довольством, которое очень часто перерастает в самодовольство, по существу парализующее духовную жизнь человека.

Я думаю, что юноша пришёл ко Христу, но пришёл не сразу. Вполне можно представить этого юношу приходящим уже в Церковь после распятия Христа, но трудно представить его кричащим «Распни его!». Хотя в тот момент, когда он покидал Христа в печали, подобного рода чувства могли возникнуть у него, как они возникают у многих христиан, не решающихся прямо сказать Христу: «Будь Ты лучше распят, чем побуждать нас так трудно жить нашей духовной жизнью». Не многие дерзнут сказать о себе такое, но в глубине души подчас произносят нечто подобное. Быть христианином очень трудно и обременительно, и в то же время прекрасно, как показала это миру Церковь Христова, несмотря на любые профанации, продолжающая жить со Христом и во Христе.

Аминь.

15.09.2013