Что побудило Мигеля д’Эското включиться в движение, получившее название «евангельского восстания»? Мы далеки от веры, и наша точка зрения весьма земная, поэтому мы спросили отца д’Эското прямо, какое значение для христиан и для тех, кто таковыми не является, имеет все это в политическом или религиозном плане.

С терпением священника он разъяснил нам свою точку зрения:

<В прошлом году мы почувствовали необходимость призвать к евангельскому восстанию, характеризующемуся все более драматическим отказом от всякого зла, которое мы хотели бы устранить. В ответ на провал попыток убедить мир в необходимости систематически убивать никарагуанский народ, а также на беспокойство, высказываемое в конгрессе, администрация Рейгана, чтобы успокоить совесть законодателей, придумала новое оправдание, которое понемногу превратилось в единственное.

Это оправдание состоит в том, что якобы все делается для защиты преследуемой церкви. При этом хотят, чтобы верующие говорили: «Ладно, если речь идет о преследуемой церкви, неважно, что мы убьем тысячи никарагуанцев, — это для защиты церкви»>.

Д’Эското отметил, что в последнее время «рабочей лошадкой» Рейгана стали объявления им себя защитником веры религии никарагуанцев.

«Очевидно, — подчеркнул он, — что в связи с этим должен был раздаться голос христиан Никарагуа, и я долго ждал этого. У церкви есть своя иерархия и свои высшие иерархи, слова которых интерпретируются как выражение мнения всей церкви. И что же произошло? Мы не услышали этого голоса, сохраняется полное молчание».

Д’Эското сравнивает это молчание с отношением живущих в Никарагуа граждан США, которые всеми силами отвергли попытки использовать их в качестве предлога для нападения на никарагуанцев.

«Нет сомнения, — добавил он, — мир с подозрением отнесся к тому, что мы назвали соучастием молчания. С точки зрения христианской морали происходящее в Никарагуа вызывает серьезные возражения: кажется, что между епископами существует соглашение о том, что никто из них, совместно или по отдельности, не может высказаться о преступлениях внешней агрессии, если не будет решено заранее, что говорить. В общем, достаточно, чтобы один был против, для того чтобы все молчали. И это очень и очень серьезно с точки зрения морали…»

Для христиан проблема заключена не в репрессиях, которые церковь может предпринять против восставших и немолчащих, а в том, что произойдет, если последние не станут восставать.

«Если мы будем молчать, то мы тоже станем соучастниками. Поэтому мы и обращаемся с этим призывом, чтобы ясно выразить, какова позиция христиан по отношению к молчанию, соучастию и дерзости Рейгана, объявляющего себя защитником веры и религии в Никарагуа».

На вопрос о том, каково мнение религиозной общины относительно ситуации, сложившейся внутри церкви, д’Эското ответил, что «двигателем восстания являются христианские низовые общины, однако некоторым секторам нелегко принять крест». Он добавил, что, конечно, ему было очень горько, но он пришел к заключению, что большая часть христиан и особенно священнослужителей не считает, что принять Иисуса означает принять крест (то есть неизбежные последствия борьбы за более справедливый мир), а предпочитает склониться перед власть имущими.

И это означает противодействовать очевидности, пойти по линии приобретения, и это — мирской политический реализм, а не видение веры. Однако имеется также позиция тех, кто остался с народом, но боится исключения из наших конгрегаций, запрещения выступлений или отлучения.

Д’Эското провел параллель с блаженными: <Представьте себе, что в переживаемой нами ситуации нет ничего невероятного в том, если кто-то скажет: «Блаженны лишенные слова, изгнанные или в той или иной форме осужденные высшей церковной иерархией, потому что для них будет Царство небесное»>.

— Отец, Вы отрицаете власть иерархии?

— Нет. Речь не идет о сопротивлении церковной иерархии, о стремлении заменить ее, и весь мир отмечает, что во время крестного хода мы обращаемся к епископам, предлагая им встретиться, присоединиться и возглавить крестный ход, потому что именно их мы признаем своими епископами. Никто не пытается заменить их, но, конечно, мы обязаны принимать жесткие меры и высказать свое несогласие с их продолжительным молчанием. И это такое глубокое молчание, что мы от него глохнем.

— Есть люди, утверждающие, что, вместо того чтобы помнить о Боге, революционное правительство нападало на кардинала и что это не имеет ничего общего с Евангелием.

Д’Эското улыбается.

— Если это говорят некоторые иностранные средства массовой информации… Я должен сказать, что речь идет о тех же самых изданиях США, которые квалифицируют кардинала Обандо как политического лидера и, более того, как основного лидера никарагуанской контрреволюции. Проблема в том, что на этой земле нет почти ничего «аполитичного». Важно, с какой политикой есть связь. Как монсеньор может так связывать себя с тем, о чем я говорю, и не реагировать на погибших? То, что он делает, свидетельствует о его личном тщеславии. — Помолчав, монах добавляет: — Я не оспариваю его авторитет, я его признаю как кардинала-архиепископа, однако категорически не согласен с тем, что он представляет церковь, когда хранит молчание соучастника. Еще меньше я расположен отдать свою жизнь за его призыв только молить Господа о единстве церкви. Обандо со своей двусмысленной позицией стал фактором разъединения христиан.

— Вы не боитесь санкций против Вас лично?

— Мне безразлично, что со мной сделают. Меня уже лишали слова, и я не высказывался в свою защиту. Меня судит Бог, и ему я дам отчет. Объективно имеются народное недовольство молчанием и гнев христианина за то, что его втягивают в игру. Народ понимает библейскую символику крестного хода и страстей нашего Господа.

Наконец д’Эското медленно и задумчиво добавляет фразу, которую не хочется пересказывать из-за ее значимости:

— Бытъ никарагуанцем означает быть осужденным на геройство и защиту родины. Здесь есть только герои и предатели. В Никарагуа существует только возможность веры в Бога, принятия мученичества. С религиозной точки зрения могут быть только мученики и отступники, потому что сейчас время определения позиций. Поэтому мы чувствуем себя обязанными объявить великий пост определения позиций.

Неожиданно д’Эското — не без определенной горечи — сказал:

— Послушайте, кто в Латинской Америке не высказывается об агрессии… Я думаю, что только Пиночет, Стресснер и Обандо…

Логика веры кажется неумолимой, так же как история и действительность, в которой живут никарагуанцы и которая обязует одних молиться и бороться, а других — только бороться, потому что, в конце концов, родина — одна и враг один.