Евангелие Иисуса Христа — послание свободы и сила освобождения. Эта основополагающая истина стала в последние годы объектом размышлений теологов, вызвала повышенное внимание, которое само по себе представляется многообещающим.

Конгрегация доктрины веры не собирается рассматривать здесь саму по себе обширную тему христианской свободы и освобождения. Она намерена сделать это в последующем документе, который позитивным образом выявит все богатства как доктрины, так и практики.

Данная Инструкция ставит более точную и более ограниченную задачу: она рассчитана на привлечение внимания пастырей, теологов и всех верующих к разрушающим веру и христианскую жизнь отклонениями риску отклонений, связанных с отдельными формами теологии освобождения, которые недостаточно критично прибегают к концепциям, заимствованным из различных течений марксистской мысли.

Это предостережение ни в коем случае не следует рассматривать как неодобрение всех тех, кто хочет щедро, в чисто евангельском духе ответить на «предпочтительный выбор в пользу бедных».

Но данная Инструкция никак не может служить поддержкой тем, кто практикует индифферентность в отношении трагических, требующих настоятельнейшего разрешения проблем нищеты и несправедливости. Инструкция, напротив, продиктована уверенностью в том, что серьезные идеологические отступления, о которых она сигнализирует, неизбежно ведут к предательству дела бедных. Более чем когда-либо раньше, сейчас необходимо, чтобы многочисленные христиане, освященные верой и решившие жить целостной христианской жизнью, из любви к своим обездоленным, угнетенным или преследуемым братьям обязались участвовать в борьбе за справедливость, свободу и человеческое достоинство. Более чем когда-либо церковь намерена осуждать злоупотребления, несправедливости и нападки на свободу, кем бы и где бы они ни делались, а также бороться свойственными ей средствами в защиту и за расширение прав человека, особенно бедного.

Взятое само по себе, стремление к освобождению не может не найти широкого и братского отклика в сердцах и умах христиан. Именно в соответствии с этим стремлением сначала в странах Латинской Америки, отмеченных религиозным и культурным наследием христианства, а затем и в других районах «третьего мира» родилось теологическое и пастырское движение, известное под названием «теология освобождения». Позднее оно получило развитие и в определенных кругах промышленно развитых стран.

Понятие «теология освобождения» определяет прежде всего предпочтительный выбор в пользу справедливости, в защиту бедных и жертв угнетения. Исходя из этого, можно различать отдельные, зачастую несовместимые способы понимания христианского значения бедности и виды участия в достижении справедливости, в котором бедность нуждается. Как все идеологические движения, теологии освобождения включают различные теологические положения; границы их учений трудно определить.

Стремление к освобождению, как следует из самого термина, восходит к основополагающей теме Ветхого и Нового заветов. Оттуда же взято само выражение «теология освобождения», которое определяет теологическое размышление, сконцентрированное на библейской теме освобождения и свободы, а также на срочности его практических последствий. Таким образом, тяготение к свободе теологов освобождения представляется естественным. Значение такого объединения может быть правильно понято только в свете специфического послания Откровения, правильно интерпретированного церковным учением.

Таким образом, правильно понятая теология освобождения предлагает теологам углубить некоторые основополагающие библейские темы, связанные с серьезными и неотложными проблемами, которые ставят перед церковью современное стремление к освобождению, а также освободительные движения, более или менее верно отражающие это стремление. Нельзя ни на минуту забывать драматические бедствия, вызвавшие обращение к теологам…

Теологи освобождения, широко обращаются к Исходу[101]. Он действительно представляет собой основополагающее событие в формировании избранного народа. Это было освобождение от иностранного господства и от рабства. Специфическое значение этого события связано с его конечной целью, потому что это освобождение обусловилось основанием народа Божьего и культом союза, заключенного на горе Синай. Вот почему освобождение в Исходе не может быть сведено к освобождению в основном и по преимуществу политическому. Кроме того, весьма знаменательно, что иногда в Писании термин «Освобождение» заменяется более близким — «Искупление».

Основополагающий эпизод Исхода никогда не сотрется в памяти народа Израиля. И именно о нем вспоминают, когда после разрушения Иерусалима и изгнания в Вавилон миряне живут в надежде на новое освобождение и в ожидании окончательного, загробного освобождения. Тут Бог признается освободителем. Он заключает со своим народом новый союз, отмеченный даром его духа и обращением сердец…

[Затем Инструкция подчеркивает, что, по Библии, первое освобождение относится к греху, находящемуся в сердце человека; отсюда зло не может быть локализовано исключительно в плохих экономических, социальных или политических «структурах». Инструкция также напоминает о выступлениях церкви за справедливость начиная с понтификата Иоанна XXIII.].

Никогда не забудется громадный бескорыстный труд христиан, пастырей, священников, монахов и мирян, которые, побуждаемые любовью к своим братьям, живущим в бесчеловечных условиях, пытаются принести облегчение бесчисленным отчаявшимся. Среди них некоторые пытаются найти эффективные средства, способные позволить как можно скорее положить конец нетерпимой ситуации.

Усердие и сострадание должны жить в сердцах всех пастырей, однако, если не проявить достаточного внимания к некоторым искушениям, усердие и сострадание рискуют быть повернуты и направлены к более разрушительным для человека и его достоинства факторам, чем нищета, с которой они борются.

Именно на предпочтительном выборе в пользу бедных… с одной стороны, и на попытке свести Евангелие спасения к земному Евангелию, с другой стороны, основываются различные теологии освобождения.

Мы говорили выше, что существует подлинная теология освобождения — та, которая берет начало в Слове Божьем, интерпретированном надлежащим образом.

Но с описательной точки зрения следует говорить о теологиях освобождения, потому что это понятие включает теологические, а порой даже идеологические позиции, не только отличающиеся друг от друга, но зачастую и несовместимые.

В данном документе речь пойдет только о том течении мысли, которое под именем теологии освобождения предлагает новаторскую интерпретацию содержания веры и христианского существования, серьезно расходящуюся с верой церкви и, более того, представляющую собой ее практическое отрицание.

Некритические заимствования из марксистской идеологии и обращение к отмеченным рационализмом тезисам библейской герменевтики являются корнем новой интерпретации, искажающей все подлинное из первоначального обязательства в пользу бедных…

Их рассуждения таковы. Нетерпимая и взрывоопасная ситуация требует эффективных действий, которые не могут ждать. Успешная деятельность предполагает научный анализ структурных причин нищеты. Марксизм предоставляет орудия такого анализа. Таким образом, достаточно применить их к положению «третьего мира», особенно Латинской Америки…

[Далее Инструкция представляет марксизм, критикует его анализ, который считает «претендующим на научность», его учение о классовой борьбе и атеизм, который он проповедует.].

Но термин «научный», вызывающий почти мистическое очарование, и все то, что носит этикетку научного, не является научным только из-за названия. Вот почему заимствование метода подхода к действительности должно предваряться критическим исследованием эпистемиологического характера. Этого предварительного критического экзамена не хватает многим теологам освобождения.

Критическое исследование методов анализа, заимствованных из других дисциплин, особенно нужно теологам. Именно свет веры сообщает теологии ее принципы. Вот почему использование теологом философских положений, имеющих значение «инструмента», должно стать объектом критической проверки теологического характера. Иначе говоря, крайний и решающий критерий истины в конечном счете может быть только теологическим критерием…

Приспособление к современной экономической, социальной и политической действительности интерпретационных схем, заимствованных у марксистской мысли, на первый взгляд может показаться довольно правдоподобным в той мере, в какой ситуация в отдельных странах дает некоторые аналогии с обстановкой, описанной и проанализированной Марксом в середине прошлого века. На основе этих аналогий делаются упрощения, которые, абстрагируясь от основополагающих специфических факторов, препятствуют осуществлению действительного, точного анализа причин нищеты и ведут к путанице.

В некоторых районах Латинской Америки скопление значительного большинства богатств в руках олигархии, недостаточное соблюдение норм правового государства, игнорирование военными диктатурами элементарных прав человека, коррупция некоторых правящих деятелей… составляют множество факторов, питающих яростное возмущение людей, которые считают себя беспомощными жертвами неоколониализма, теологического, финансового, денежного или экономического порядка. Осознание несправедливостей сопровождается ложным пафосом речей, зачастую заимствованных у марксизма и представленных как «научные».

С марксизмом связан не факт социальной стратификации с ее неравенством и несправедливостью, а теория классовой борьбы как основополагающий структурный закон истории, который принимается этими теологами освобождения за принципиальный. Они делают вывод, что понимаемая таким образом борьба классов разделила саму церковь и что судить о церковных реалиях следует исходя из этого факта. Они также уверяют, что утверждать любовь, которая в своем универсализме может победить являющийся первичным структурный закон капиталистического общества, означает плохие намерения, поддержку лживой иллюзии.

В этой концепции борьба классов является двигателем истории. Таким образом, история становится центральным понятием. Утверждают, что Бог создает историю. Добавляют, что есть только одна история, в которой не следует делать различия между историей спасения и мирской историей. Сохранять различие, по их мнению, означает впадать в «дуализм»[102]. Подобные утверждения отражают историческую имманентную[103]философию. Ее пытаются идентифицировать с Царством Божьим и с его становлением в движении за освобождение человека и сделать саму историю субъектом своего собственного развития как процесса. Эта идентификация противоречит той вере церкви, о которой напомнил II Ватиканский собор…

Вследствие этого включение в борьбу классов представляется как требование милосердия. Отныне осуждается желание любить всякого человека, какова бы ни была его классовая принадлежность, и идти ему навстречу ненасильственными путями диалога и убеждения. Если утверждается, что человек не должен быть объектом ненависти, то также уверяют, что, объективно появившись в мире богатых, человек становится прежде всего классовым врагом, с которым надо бороться. Оттого универсальность любви к ближнему и братство становятся эсхатологическим принципом, относящимся только к «новому человеку», который выйдет из победоносной революции…

Теологи освобождения, заслуга которых в том, что они показали значение великих пророческих текстов и Евангелия для защиты бедных, увлекаются разрушительным смешением бедных из Писания с пролетариатом у Маркса. Поэтому христианский смысл бедности извращается, а борьба за права бедных преобразуется в борьбу классов в идеологической перспективе классовой борьбы. Тогда церковь бедняков получает значение классовой церкви, которая осознает необходимость революционной борьбы как этапа освобождения и которая отмечает это освобождение в своей литургии.

Аналогичное замечание следует сделать и относительно выражения «народная церковь». С пастырской точки зрения под этим можно понимать приоритетное направление на евангелизацию тех, кто в силу условий прежде всего является носителем пастырской любви церкви. Можно также говорить о церкви как о «народе Божьем», то есть о народе, заключившем новый союз во Христе. Но теологи освобождения, о которых мы говорим, понимают под народной церковью классовую церковь, церковь угнетенного народа, которой следует «осознать» организованную освободительную борьбу. Понимаемый таким образом народ также становится для некоторых объектом веры.

Основываясь на подобной концепции народной церкви, они критикуют сами церковные структуры. Речь идет не только о замечаниях братского характера в адрес тех церковных пастырей, чье поведение не отражает евангельский дух службы и связано с возмущающей бедных анахронической авторитарностью. Речь идет о сомнениях относительно сакральной и иерархической[104]структуры той церкви, которую хотел сам Господь. Церковную иерархию и доктрину осуждают как объективных представителей господствующего класса, с которыми необходимо бороться. Теологически эта позиция исходит из того, что якобы сам народ является источником служения и что он может сам, по своему выбору избирать себе служителей в зависимости от нужд своей революционной исторической миссии.

Предвзятая концепция истины, которая проявляется в революционной классовой практике, подтверждает эту позицию. Теологи, не разделяющие тезисов теологии освобождения, иерархия и прежде всего римская доктрина таким способом заранее дискредитируются как относящиеся к классу угнетателей. Их теология — классовая теология. Аргументы и учения рассматриваются не сами по себе, а потому, что они отражают только классовые интересы. Поэтому их заявления объявляются в принципе ошибочными…

Новая герменевтика, записанная в теологиях освобождения, приводит в основном к политическому чтению Писания. Основополагающее значение отводится также Исходу как освобождению от политического рабства. Равным образом предлагают политическое чтение «Славься». Тут ошибка не во внимании к политическим масштабам библейских рассказов, а в том, что эти масштабы представляются основными и исключительными, приводящими к сокращенному чтению Писания.

Равным образом они видят себя в перспективе мирского мессианства[105], которое является одним из наиболее радикальных выражений секуляризации[106]Царства Божьего и его поглощения имманентностью человеческой истории.

Таким образом, акцентируя внимание на политических масштабах, они приходят к отрицанию радикального новаторства Нового завета и прежде всего игнорированию самой личности нашего Господа Иисуса Христа, истинного Бога и истинного Человека, как и специфического характера принесенного им нам освобождения. Это прежде всего освобождение от греха, являющегося источником всех зол…

Тот же герменевтический критерий применяется к церковной жизни и к иерархической конституции церкви. Отношения между иерархией и «низами» станут отношениями господства, подчиненного закону классовой борьбы. Сакраментальность, являющаяся корнем церковного служения, делающая церковь неодолимой духовной реальностью, подвергается чисто социологическому анализу и попросту игнорируется.

Ниспровержение символов констатируется и в области таинств. Причастие больше не рассматривается как сакральное наличие примиряющей жертвы и как дар Христовых тела и крови. Причастие становится праздником борющегося народа. Следовательно, единство церкви радикальным образом отрицается. Единство, примирение, общность в любви уже не рассматриваются как дар, который мы получили от Христа. Исторический класс бедных должен достичь единства через борьбу. Борьба классов — дорога к этому единству. Так причастие становится классовым причастием. Равным образом отрицается данная нам триумфальная сила любви Божьей.

Предостережение от серьезных отклонений, носителями которых являются некоторые теологи освобождения, вовсе не должно интерпретироваться как одобрение, даже косвенное, тех, кто способствует сохранению нищеты народов, имеет от этой нищеты прибыль.., а также тех, кого нищета оставляет равнодушными. Церковь, руководимая евангельским милосердием и любовью к человеку, слышит, как он взывает к справедливости, и всеми своими силами хочет ответить на них…

Только исходя из евангелизаторской задачи во всем ее объеме понимаются требования истинного продвижения и освобождения человека. Это освобождение неизбежно опирается на истину об Иисусе Христе-Спасителе, на истину о церкви, о человеке и его достоинстве (речь Иоанна Павла II в Пуэбле). Церковь обращается к каждому человеку, а значит — ко всем людям. Она «универсальная церковь… Это не церковь одного класса или одной касты. И она говорит от имени самой истины. Эта истина реалистична». Она требует учитывать «каждую человеческую реальность, всякую несправедливость, всякую напряженность, всякую борьбу» (речь Иоанна Павла II в одном из беднейших районов Бразилии).

Равным образом смертельно опасная иллюзия — считать, что новые структуры сами по себе приведут к рождению «нового человека» в смысле человеческой истины. Христианин не может не признать, что именно данный нам Св. дух является источником всякого истинного новаторства и что Бог — властелин истории…

Классовая борьба как дорога к бесклассовому обществу — это миф, препятствующий реформам и усугубляющий нищету и несправедливости…

Защитников «ортодоксальности» иногда упрекают в пассивности, снисходительности или соучастии в нетерпимых по своей несправедливости ситуациях и поддерживающих такие ситуации политических режимах. Духовное обращение[107], интенсивность любви к Богу и к ближнему, стремление к справедливости и миру, евангельский смысл бедности — требования ко всем и особенно к пастырям и ответственным деятелям. Забота о чистоте веры связана с заботой о предоставлении ответа целостными теологическими путями с помощью эффективного свидетельства службы ближнему, в первую очередь бедному и угнетенному. Свидетельствуя о силе их любви, динамичной и конструктивной, христиане таким образом строят основу той «цивилизации любви»[108], о которой говорилось (после Павла VI) на конференции в Пуэбле. Кроме того, многие священники, монахи и миряне поистине евангельским способом участвуют в построении справедливого общества…

Иосиф, кардинал Ратцингер, префект; Альберто Бовоне, титулярный архиепископ Цезарии Нумидской, секретарь. Рим, 6 августа 1984 г.