4. Для стран, сохраняющих состояние слаборазвитости, теология революции должна иметь прежде всего исключительно пророческий характер по двум аспектам понятия «пророческий»: с одной стороны, смелое обвинение, конкретные способы выражения которого, конечно, не могут быть определены путем нейтрального размышления, далекого от фактов; с другой — в практическом плане — деятельность, ломающая идеологические рамки существующего положения, сама по себе пророческая, потому что вскрывает истинный вид тех таинств, которыми пытается оправдать себя установившийся строй.

У меня уже было несколько поводов для более детального описания характерных черт пророческой теологии. Достаточно отметить здесь несколько аспектов. Теология, считающая себя пророческой, неизбежно сближается с идеологией в том смысле, что, как и она, является концептуальным орудием борьбы, которая должна закончиться революцией. В связи с тем, что ее целью является отмена идеологии, поддерживающей существующее положение путем радикального оспаривания законности его существования, она не может полностью отказаться от включения в диалектику конфликтных идеологий, то есть она не может не идти на риск того, что ее также сочтут идеологией. Как пророки Ветхого завета, она не откажется от политических последствий своего языка. И здесь следует понимать слово «политический» в двойственном значении. Мало уверять, что в качестве опыта интерпретации действительности такая теология неизбежно окажется открытой и временной; она будет находиться в постоянной метанойе[150], так что таинства, которыми она пользуется, постоянно определяют ее теологическую направленность по принципу «Бог всегда на первом месте».

Такого рода сложности не испугают тех, кто еще не осознал характера идеологической реальности так называемых религиозных явлений, которыми status quo ловко манипулирует в свою пользу. Держать церковь в алтаре или в реальности «чисто духовного характера» означает на деле превращать христианство в простую идеологию, конкретно идентифицировать его со ставящими свой священный характер на службу существующему порядку. К несчастью, значительная часть латиноамериканского католицизма фактически представляет идеологию такого типа.

Теология революции для стран, остающихся в состоянии слаборазвитости, не может быть разработана в отрыве от фактов, даже если она должна служить фоном для постоянной критики таких фактов. Создавать таким образом теологию означает сделать этический шаг, то есть принять твердое решение действовать…

Нашу точку зрения подтверждает то, что сегодня происходит в церкви, потому что мы присутствуем при дебюте теологии революции, ее движении на ощупь, прежде всего там, где деятельность представляется предпочтительным условием размышления. А это — теология, создаваемая как пророческая деятельность включившимися в исторический процесс епископами, священниками и мирянами.

Теологи революции, считающие свою теорию временной заготовкой и именно поэтому намеревающиеся не скрывать конкретных данных о своем становлении, не будут возмущаться, если их упрекнут в попытках выдвижения идеологии на первый план. Чтобы остаться пророческими и постоянно обновлять конкретные мотивировки, определяющие использование средств идеологической борьбы, необходимы постоянные усилия по «деидеологизации». Это показывает значение самокритики и требования о возвращении к источникам. Причем не только к оригиналам христианского откровения и к цепи свидетельств христианской истории в той мере, в которой они освещают современное положение. Следует также возвращаться и к источникам, которые в классическом смысле термина не считаются чисто теологическими, то есть к идеологическим орудиям структурного анализа действительности, ценность которых следует без конца проверять.

Подлинное понимание истины как факта и как события, как пути и как жизни неизбежно приводит к постоянному пересмотру «критического горизонта», внутри которого практикуется интерпретация реальности.

5. Вывод из вышесказанного состоит в том, что теология революции еще в большей степени, чем теология вообще, не может не страдать от современного лингвистического кризиса, вызвавшего много комментариев. Пророческий язык по своей структуре носит непосредственный отпечаток исторической ситуации; его затронула политическая игра средств социального общения; он стал антиязыком для тех, кто подчиняется лозунгам власти имущих. Он — слово и действие, и он без колебаний демонстрирует» призыв и обвинение. Наконец, он осмеливается быть односторонним, чтобы не стать двусмысленным. Он решительно выступает против партийности, то есть против всех тех, кто в настоящее время стоит у власти. Но это неизбежно означает внешнюю «односторонность», то есть успешные действия совместно с другой стороной.

Отсюда следует ожидать разногласий на уровне языка и выражения несогласия на уровне принятия решений. Но следует также ожидать непонимания и «репрессий» не только со стороны установленной власти, но и со стороны церковного учения. Последнее — исключительно из-за недостатка интеллекта и из-за поверхностности, которые существуют объективно. Но прежде всего из-за того, что внутри церкви господствует нетерпимость к пророческой смелости. Это не новость для любого, знающего биографии выдающихся теологов нашего времени. Но во всем этом нет ничего нового в том смысле, что пророков всегда преследовали, и это отразилось даже в пословице.

6. В заключение еще одно замечание научного плана — о типе теологии, характеристику которой мы пытались представить.

Из наших предшествующих объяснений складывается преимущественное впечатление о временном и почти гипотетическом характере того типа теологии, который прежде всего объявляет себя пророческим. Во всяком случае, весьма подчеркивался его беспокойный характер. Но мы полагаем, что ясно видна и необходимость этого: нельзя действовать, опираясь на высокомерную и нейтральную теологию; она также не может больше претендовать на «научность» в смысле обычного значения этого слова и мы утверждаем, что эта теология постоянно зависит от комплекса своих собственных источников.

Однако в несколько ином смысле эта теология, как нам кажется, может быть научной. Если мы обратимся к современному языку, то ее действительно можно считать научной в той мере, в которой она принимает всерьез научный анализ действительности, а также в еще большей степени применяя гуманитарные и естественные науки.