После кнута — пряник. Рим, специализирующийся на спекулятивной теологии, понял, что настоятельная необходимость требует положить конец кризису теологии освобождения в Латинской Америке. Но является ли она теологией? Во всяком случае, она совершенно противоречит абстрактной теологии: родившись на определенной почве, она создана для этой почвы.

В памяти встает дело священников-рабочих: пришлось ждать более десяти лет (1953-1964 гг.), пока Рим начал учитывать это слишком прагматичное для него движение, тем более что о нем говорили как о связанном с марксизмом. Десять лет запретов, чтобы наконец опровергнуть самих себя…

В обоих этих случаях горстка священников, систематически обращаясь к интересам рабочих, пыталась разобраться в поседневной жизни последних и разделить ее с ними. Они помогали этим рабочим открыть новые возможности верить, надеяться на освобождение от рабства.

На этот раз Рим намеревался действовать быстро. К теологии опыта (ее представляет священник Хуан Луис Сегундо), которая, по мнению Рима, «связана с серьезным риском», он подошел окольным путем, предлагая не подвергать ее фронтальной атаке, но максимально расширить дискуссию, обращаясь к традиционным источникам учения. Эго ловкий и осторожный ход, и через короткий промежуток времени можно будет сказать, эффективен он или нет. Тут нет никакого противоречия с предшествующей Инструкцией от 3 сентября 1984 г., которая, как обычно, предостерегала настолько расплывчато, что желающие могли бы, не чувствуя связи с выраженными в ней идеями, заявить, что разделяют их. Потому что теологи освобождения не претендуют ни на звание теоретиков, ни на разработку системы. Это люди Благой вести, практики, работающие для того народа, который они хорошо знают. Они чувствуют себя церковью и фактически участвуют в создании церковных ячеек там, где нет принципиальной вражды.

Если трудности и существуют, то не идеологического характера: они не затрагивают ни веру, ни дисциплину. Речь идет о становлении стратегии социального включения в изучение Библии, Евангелия и общества, о помощи угнетенным поднять голову и стать полноправными гражданами, о попытке соответствующими средствами противиться сопротивлению, порождаемому глубоко несправедливыми структурами. Кажется естественным, что углубление христианских текстов представляет собой ценную поддержку этого труда по мирскому и духовному освобождению на месте. Препятствием номер один станет скорее пассивность людей, раздавленных бесчеловечной жизнью…

Во всяком случае, вовсе не видно, каким образом обращение к социальной доктрине церкви в Римской инструкции сможет дать подходящее средство для того, чтобы заставить «образумиться» христиан Латинской Америки. Гражданские учреждения там еще более необузданные, чем эти христиане. Лучшие решения следует искать на месте, что, естественно, и было сделано.

Римская церковь также могла бы иметь прибыль от местного апостолата. Она ведь не только обучающая, в свое время она должна также допустить, чтобы и ее учили. Низовые общины играют определяющую и незаменимую роль. Вся история церкви показывает, что периферийные инициативы зачастую оригинальны и плодотворны.

В 1968 году мы писали, что «церковь Латинской Америки находится в состоянии смертельного греха» из-за фактического соучастия значительного числа епископов и пастырей в делах незначительного меньшинства обеспеченных людей, ответственных за часть вопиющих несправедливостей.

В последние годы ситуация начала меняться. Все в большей и большей степени местные лидеры делают так, что христианство под давлением фактов теряет облик, наносивший ему ущерб. Грех замалчивания иногда серьезнее, чем другие грехи.

Спасение Латинской Америки находится в самой Латинской Америке.