Что станется с теологией освобождения через несколько лет? Вопрос может показаться пессимистическим по тону, намекающим на то, что теология освобождения — нечто поверхностное или проходящее. Конечно, это не так. Мой вопрос следует рассматривать в позитивном, перспективном смысле.

По моему мнению, теология освобождения, хорошо или плохо подходит ей это название, представляет в Латинской Америке необратимый процесс. Это неопровержимая вера в христианский процесс создания нового сознания и зрелости нашей веры. Бесчисленное число христиан сами пришли к новой и радикальной интерпретации своей веры, новому пересмотру ее связей со своей реальной жизнью. И они сделали это не только как отдельные индивидуумы, но и как влиятельные и весомые группы внутри церкви.

Процесс не только необратим, он еще и широк по поставленным задачам и разнообразен сам по себе. Тем не менее нелегко ответить, каково точное содержание теологии освобождения для всех христиан, вовлеченных в нее. Однако некоторые основные положения разделяют все. Они утверждают, что давнишнее давление относительно значения индивидуального спасения в загробном мире является искажением послания Иисуса. Христос выступал за полное и целостное освобождение человека — процесс, который уже осуществляется в истории и который имеет историческое значение. Они утверждают, что у церкви нет никакой магической эффективности, связанной со спасением, что в их вере и их литургии скорее есть освободительные факторы, что победа церкви должна видеться в большей степени в качественных, чем в количественных показателях, независимо от церковной специфики и собственного мнения должен осуществляться истинный могучий импульс в человеческой истории. Они также считают, что не существует двух отдельных порядков: один — сверхъестественный, вне истории, а другой — естественный, внутри нее; что вместо этого одна и та же милость возвышает человеческие существа до сверхъестественного уровня и сообщает им смысл, необходимый для достижения истинной судьбы внутри одного и того же исторического процесса.

Ситуация меняется, если мы попытаемся предсказать будущее воздействие теологии освобождения на классическую теологию и внутренние и пастырские структуры церкви, в частности, вне Латинской Америки. Здесь наш оптимизм вынужден сильно поблекнуть. Действительно, он может уступить дорогу недоверию или страху по отношению к краткосрочной ситуации. Потому что содержание теологии освобождения подвергают опасности три тенденции, которые, действуя раздельно или вместе, могут погубить ее.

Первая тенденция связана с тем фактом, что церковные власти довольно быстро поняли, что даже минимальное содержание теологии освобождения, простое повторение основных заявлений, без больших затруднений принятых Медельинской конференцией, сегодня буквально объявляются политическим преступлением. Они способны привести мирян к заключению в тюрьму и пыткам. И хотя они могут не подвергать столь же серьезной опасности священников и епископов, из-за них под угрозой оказывается нечто, рассматриваемое позднее как важное и подвергающееся критике, — привилегированное положение религиозной деятельности и даже основополагающее право ее свободного осуществления.

Вторая тенденция обусловливается тем фактом, что сами церковные власти приняли терминологию освобождения. И постепенно они вымывают ее содержание, так что язык освобождения лишается реального смысла. Новые слова у всех на языке, а поступают, как прежде. Классическим католическим воспитанием считается воспитание в освобождении, и даже крайне правое идеологическое крыло часто использует слово «освобождение». И так мы оказываемся перед парадоксом, который легко понять в идеологических выражениях: одна рука преследует подлинную теологию освобождения как подрывную, а другая заимствует ее терминологию в расплывчатых формулировках для идей и позиций, которые не имеют ничего общего с какими-либо истинно освободительными изменениями.

Третья тенденция выражена слабее, но она не менее реальна и действенна. По ней, теология освобождения — это теология, возникающая из насущных проблем реальной жизни. Рассматривая эти проблемы и испытывая их серьезное влияние, она прибегает к традиционному смыслу теологизации, то есть к библейской и догматической традиции. Она делает это серьезно и убежденно, чувствуя ответственность как перед проблемами реальной жизни, так и перед канонами мировой теологии…

Как результат, теология освобождения вызывает одновременно два отношения. Она вызывает интерес непосвященных, но и, конечно, определенное количество академического презрения крупных теологических центров во всем мире. Но это факт, что повседневная теология в Латинской Америке — теология, которая исходит от священников в семинариях и со временем от мирян в университетах и церквах, — продолжает быть книжной теологией эрудитов. И если эта последняя теология будет по-прежнему смотреть на теологию освобождения как на имеющую отличные намерения, но скорее наивную и некритическую, ясно, что латиноамериканцы окажутся невосприимчивыми к влиянию этой точки зрения…