1. Латиноамериканский вклад в теологию освобождения

Одно из ключевых слов нашего времени — «освобождение», потому что оно охватывает значительную часть чаяний современного человека, особенно в «третьем мире». Именно там это слово ввели в лексикон движения освобождения, чтобы затем его восприняли во всех языковых слоях, даже в теологическом. «Главный факт», с каждым днем набирающий все большую силу, состоит в том, что многочисленные христиане, теологи и даже сами церкви в своих официальных документах высказываются об освобождении человека и народов.

Теология, обратившая критические размышления в церковную и даже историческую практику, в свете Слова Божьего интерпретирует и суммирует этот факт и процесс освобождения, находящийся в пути. Отсюда во многих частях света в более или менее умозрительной форме рождается теология освобождения. Это первый большой оригинальный вклад в церковь, сделанный латиноамериканской теологической мыслью, хотя Латинская Америка — континент, где вера существовала в течение многих веков. Теология освобождения, по мнению европейских теологов, — «первое современное большое теологическое течение, родившееся вне Европы».

Латиноамериканское историческое положение уникально: мы — единственная группа стран «третьего мира» в целом христианская и одновременно единственная группа христианских стран, относящихся к «третьему миру». Поэтому осознание положения слаборазвитости и зависимости неизбежно возвышается здесь над практикой и содержанием веры. И, напротив, признание церковью того, что «борьба за справедливость и участие в преобразовании мира» — это «конструктивный аспект евангельской проповеди (III Синод, «Справедливость в мире», V, 6), заставляет сильнее ощущать несправедливость нашей ситуации и признаки горестного управления новой цивилизацией» (Епископская конференция в Медельине, Введение).

Теология освобождения — размышление о вере, которое критически воспринимает это историческое изменение во всем его богатстве и двойственности. Новая попытка христианской веры воспринять с помощью Евангелия преобразование мира в ситуации зависимости не обходится без теологии…

2. Новая теологическая перспектива

Есть выдающиеся теологи, которые утверждают, что теология освобождения — это всего лишь подраздел теологии, как могла бы ею быть, например, теология политики или какая-либо другая земная реальность. Я считаю, что речь идет как раз о совершенно противоположном, то есть о новом глобальном направлении теологического дела (которое, несомненно, выражает нечто традиционное в церкви). Однако речь идет не только о размышлении в свете веры в связи с практикой исторически осуществляемого освобождения, но и с этой практикой, которая сама является практикой веры. Эта теология не является плодом академического труда отдельных теологов. Когда мы говорим о «практике освобождения» и о «вере как практике», мы обращаемся к практике народа Божьего, а не только теолога. Теолог — всего лишь рефлективный и критический интерпретатор этой практики.

Когда язык освобождения был воспринят теологией, она начала двигаться по трем уровням определения и интерпретации: 1) политический уровень, в котором говорилось об освобождении наших народов, угнетаемых империализмом, или социальных слоев, угнетаемых другими слоями, действующими как управляющие империализма; 2) глобальная интерпретация истории, понимаемой как процесс освобождения человека, делающий в нашей Америке новый качественный шаг; 3) теологический уровень, когда в свете веры понимается человеческая история как история спасения и потому как история освобождения от греха, рассматриваемая целиком, даже в своих структурных последствиях — социальных, политических, юридических, культурных, экономических и т. д.

Теология легко восприняла заново язык освобождения, потому что речь шла о библейском языке, который до своего омирянивания в философии, в общественных науках или в движении за национальное освобождение родился в вере. Но, чтобы заново воспринять его, теология освободила этот язык от всяких ограничений, сведя его таким образом к целостному освобождению. Такое освобождение от всякого ограничения и однозначности открывает язык освобождения для эсхатологической трансцендентности типа «да, но все-таки нет» и для свободы суждения без включения его в историческую ситуацию и практическую эффективность…