Сегодня, в официально установленный для поминовения героев день, нам не хотелось бы подменять приказным пафосом ту боль, что никогда не изъявляет себя публично.

Помпезностью торжеств заглушается именно то, во что мы обязаны вслушаться: в молчание мертвых. Так пусть же замрут на маршрутах поезда, стихнет никчемная сутолока уличного движения.

Мы должны привести на большие кладбища школьников: могилы убеждают так проникновенно, что комментариев не требуется, один взгляд на надгробную плиту — и вот он, отмеренный между годом рожденья и годом смерти, краткий промежуток времени, который принадлежал им: жизнь. Большинство из них погибли молодыми; нелегко умирать, когда ты молод и знаешь: ни один врач, никакое лекарство, ничто на свете не остановит противника, имя которому — Смерть. Независимо от того, взываешь ли ты к отцу, матери, к жене, девушке — или обретаешь успокоение с долей некоторого презрения; молишься ли ты или ругаешься. Совсем немногим было дано перейти от жизни к смерти неожиданно, так, как это пытаются выразить словом «павший» — этим мелким официальным подлогом, который выискан потому, что слово «умерший» звучит приватно и не создает впечатления неожиданности. Будто смерть — не столь же приватный акт, сколь и рожденье; будто время — количественная величина, которую удается вычислить по испытываемой боли; в единый миг можно пробежать каталог миротворенья, можно причинить несказанную боль, ведь распрощаться навсегда — это значит осознать, что в могильную тьму нельзя взять с собой ничего: ни ветра, ни трав, ни волос любимой, ни улыбки ребенка, ни запаха реки, ни очертаний дерева, ни звучания голоса. Ничего. Умирающие всегда мерзнут. Величие, нисходящее на них, леденит.

Все ли они были героями — те, кто на позициях, в больницах, на полях, в укрытиях, в грузовиках и крестьянских повозках, в железнодорожных вагонах кричали и молились, ругались или обретали успокоение так, что оно было неотличимо от презрения?

Мне думается, большинство из них не согласилось бы с этим званием, считавшимся почетным, если бы знали об убийствах, совершенных во имя того, ради чего они умирали. Мы можем восславить их, если только освободим их от проклятий, примирим их молчание с тем молчанием, которое царит на местах великих побоищ. Ни об одном из них мы не знаем, что за пространства открылись ему, когда он увидел в лицо Смерть; слова относятся — обоснованно или необоснованно — к нашему миру, смерть — к иному.

Слово «герой» предполагает другое слово — «деяние». Герои действуют, по собственной воле жертвуют собой ради какой–то идеи, какого–то дела; их казнят или убивают; они умирают под огнем батальона и взывают к потомкам: свобода! Герои, которым суждено выжить, никогда не придерживаются того, что обещали в момент свершения подвига; блеск мгновения, слава деяния меркнут.

Мертвые, к которым сегодня обращены наши мысли, не были героями в этом смысле; большинство из них вели себя не активно, а пассивно; они просто умерли, поплатились жизнью; может быть, героем сегодня считается всякий, кто умирает, принимает вызов Ее холодного Величества Смерти; однако в таком случае следует найти новое обозначение для героев, по доброй воле принесших себя в жертву. Фальшивыми титулами мы не окажем чести мертвым, а лишь оскорбим их память.

Их геройская смерть, столь великодушно удостоверенная, — это политическая разменная монета, и как таковая является фальшивой. Мертвые не принадлежат больше государствам, партиям. Их молчание нельзя превратить в один из лозунгов. На нынешние торжества направлена страшная машина по обработке мнений — пресса, радио, кино; громкая музыка, официальные слезы, подвижная мимика лица, дрожащая длань — все это преподносится современнику, который созерцает траурный акт, сидя в клубном кресле; он почитает своим долгом растрогаться и на секунду откладывает в сторону сигару, но лишь на одну секунду, наш современник, обремененный виною куда большей, нежели политическое заблуждение — равнодушием.

Крупные цифры позволяют современнику быть равнодушным без стеснений: миллионы человек убиты, миллионы погибли как солдаты, миллионы умерли как беженцы, на проселках. Невинные были принесены в жертву за смерть невинных. За большим числом жертв не видно отдельного человека, остается только имя, отдающее себя ненависти или почитанию; заблуждением, чреватым большими последствиями, было бы воздавать таковым почести осужденных на смертную казнь, одаривать их пафосом судебного разбирательства, вопросами и ответами, которые относятся к той категории, в соответствии с которой их вине были дарованы расхожие наименования, для их лиц был заготовлен целый альбом. Они делали историю — так это будет называться, и слово «история» нравится современнику, он смакует его, оно тает у него во рту, на секунду он удерживает его вкус, пока опять не принимается за свою сигару.

Нам нравится, когда время, в которое мы живем, называют единственным, эпохальным; так оно и есть: наверное, никогда еще не были так велики масштабы равнодушия по отношению к гигантскому итогу страданий, причитаниям страждущих. Вероятно, никогда так незначительно не оценивалось величие смерти. Эта недооценка ведет к тому, что признается правомерной завтрашняя смерть, что можно ничтоже сумняшеся переступить через завтрашнюю смерть, уже сегодня принять ее в расчет. Печаль — это неизвестная величина, страдания не имеют курсовой стоимости. Зевая, переходят современники к текущим делам, предаваясь иллюзии, будто перестали существовать силы, учинившие беду; их–де можно обуздать с помощью другой формы государства, поставить под контроль комиссий; в один прекрасный день они–де будут уничтожены в зародыше. Роковое заблуждение. Зачинщики беды достигли своей цели, коль скоро, как это оказывается в нашем обществе, уже без всякого уважения относятся к смерти отдельного человека.

Печаль — это количественная величина, страдание обладает ценностью.

Наш голос слаб по сравнению с могучим грохотом вальцов, фабрикующих мнения, создающих настроение, изготавливающих сменные лозунги, которые, если они следуют друг за другом с интервалом в два дня, вполне могут противоречить друг другу, не повергая современника в раздумья. В таком обществе печаль становится собственностью, боль приобретает цену, каждый, кто еще способен почувствовать ее, превращается в героя. Мертвые, которых мы сегодня поминаем, — не принадлежат ни армиям, ни государствам, ни партиям; эти институты не имеют права быть в трауре по ним; это отцы и матери вправе оплакивать своих сыновей, жены — мужей, дети — родителей; боль не подводится ни под какую государственно–политическую категорию, для траура не существует параграфа в армейском уставе, в партийных статутах. Давайте не смешивать официальный пафос, который так легко перечеканить в мелкую монету пропаганды, с болью оставшихся в живых. Только у них и есть право сегодня говорить, велеть музыке смолкнуть.

Почему молчат матери в этот день, почему молчат сыновья, дочери и жены тех, кого мы сегодня вспоминаем?

Видимо, они не осмеливаются востребовать назад своих мертвых с пьедесталов, с этих каменных колонн, из этих массивных бронзовых изваяний, которые, как это происходит вновь и вновь, преподносят смерть как общественное достояние, утверждают ложь об «умерших во имя грядущих поколений», являют их смерть как собственность истории в виде документов из мрамора, камня и меди. Зачастую мы были свидетелями смерти этих героев; из их уст мы слышали не те изречения, что значатся на памятниках, мы слышали крики, слышали молитвы, ругательства, мы видели, как многие из них обретали успокоение так, что оно было неотличимо от презрения, презрения, которое как бы предвосхищало гнетущее равнодушие потомков. Они называли имя своей жены, своей матери, им нужны были рукопожатие, глоток кофе, сигарета, что–то земное в качестве последнего привета, когда к ним приближалась Ее холодное Величество Смерть. Смерть не делала их историей, она отрывала их от истории, в которой они, в большинстве своем не желая того, участвовали. Смерть возвратила их тем, кто сегодня о них горюет, — оставшимся в живых.

1957