Часто при слове «действительность» нас охватывает неприятное чувство: будто пахнуло кабинетом зубного врача, того самого, визит к которому мы все время оттягиваем, хотя прекрасно понимаем, что откладывать его бессмысленно. Действительность, так считает современник, всегда безобразна и мучительна, а посему не следует ее подпускать к себе, — ведь и так к нам непрерывно подбираются собственные заботы и нужды, действительность будней. К чему же еще подпускать к себе далекие, чужие реальности? Но такими — далекими и чужими — они только кажутся. Нет ничего такого, что нас никак не касалось бы, иными словами, в какой–то степени нас касается все.

Действительность подобна письму, которое адресовано нам, но которое мы оставили нераспечатанным, потому что нам просто лень его распечатывать или же нас мучает мысль, что содержание письма не доставит радости, и это предположение чуть ли не перерастает в уверенность. Действительность — это послание, которое должно быть вручено, в нем содержится задание человеку, и его он обязан выполнить. Отрекаться от действительности — это все равно что прогуливать школьные уроки, а быть вечными прогульщиками, к сожалению, никому не удается. Мы сидим на секундной стрелке, отделяющей прошлое от будущего, а она движется так быстро, что этого движения мы почти не замечаем, как не замечаем движения Земли, хотя сомневаться в нем не приходится; время — это карусель, вращающаяся с такой большой скоростью, что мы уже этого вращения не замечаем и думаем, будто застыли на месте, застыли в современности, тогда как время продолжает течь; все, что находится позади секундной стрелки, — прошлое, все находящееся впереди нее, — будущее; и мы сидим на этой узенькой стрелочке и уходим вместе с потоком времени. Действительность переживаемого момента — это нечто преходящее, то, чем наши дети наслаждаются с такой завидной жадностью; подобная действительность кажется им вечной — бесконечной в боли и бесконечной в радости: трава, и ветер, вода, и мяч, и раскрашенный леденец на палочке, и яркий воздушный шарик — это действительность всего преходящего, совершающего вместе с нами свой путь на кончике секундной стрелки. Такова магия времени, которой мы можем предаться, даже сознавая, что прогуливаем уроки в школе, и сознавая также, что скрыть такое все равно не удастся, тогда как дети все еще могут верить, будто огласки не произойдет и будто раскрашенный леденец вечен, воздушный шарик бессмертен, а ярмарку с гуляньями никогда не закроют.

Но леденец растает, шарик лопнет или улетит, а ярмарку закроют. Мы это знаем и, стало быть, отданы во власть действительности, отданы с того самого хорошо нам знакомого момента, когда мы перестаем быть детьми.

Мы должны распечатать письмо и постараться выполнить задание.

Может статься, что кто–нибудь будет перелистывать старый школьный атлас и равнодушными пальцами коснется похожего на пустыню, выкрашенного бледно–зеленым цветом пространства в северной части России. О слабой заселенности этих мест можно судить по многим не очень большим черным точкам. Каждый из нас когда–то слышал что–то о тундре и что–то о тайге, но действительным это бледно–зеленое, похожее на пустыню пространство становится, лишь когда мы читаем о нем следующее: «Это территория с самой низкой температурой — примерно 70 градусов ниже нуля. Каждый год на Колыму отправляют от четырехсот до пятисот тысяч рабов и поселенцев, не считая тех, кого привозят туда через Северный Ледовитый океан. Смертность достигает ежегодно 20—25 процентов. По осторожным подсчетам речь идет о десяти миллионах заключенных».

Эта коротенькая — в шесть–семь строк — цитата дает нам возможность увидеть на далекой и чужой части земли население, равное населению Швеции, Норвегии и Дании, притом здесь приведено сообщение пятилетней давности. Мы можем предположить о существовании кое–кого из пропавших без вести, и вполне возможно, что действительность части Земли, которой коснулись, перелистывая школьный атлас, наши равнодушные руки, проникнет и в наш собственный дом, что человек, живший в квартире под нами,не умериживеттам, как, быть может, и тот, кто когда–то пользовался ванной, все еще висящей между небом и землею в соседнем разрушенном доме.

Действительна и наша фантазия, реальный дар, полученный нами для того, чтобы мы научились расшифровывать факты и за ними видеть действительность. Фантазия не имеет ничего общего с фантазированием и ничего общего с фантомами; фантазия — это сила воображения, это наша способность создавать себе образ чего–то, а образ — соединение ванны в соседнем разрушенном доме, отданной девять лет назад в распоряжение дождя, с похожим на пустыню, бледно–зеленым пространством, которого коснулась равнодушная рука, перелистывающая атлас.

Действительность нам никогда не дарят, она требует от нас внимания, активного внимания, не пассивного. Мы получаем лишь знаки, шифры, коды; пропуска для прохода к действительности не существует: книги, факты — все они в лучшем случае всего лишь части реальностей или ключи к ним, ключи, которыми их открывают, как открывают двери комнат, чтобы входящий мог осмотреться в них. Итак, нам нужно войти в незнакомое помещение и там осмотреться. Действительное всегда лежит на некотором отдалении от злободневного — чтобы попасть в летящую птицу, нужно стрелять наперерез ей, учитывая при этом скорость ее полета и полета заряда, а еще силу и направление ветра, и атмосферное давление, и разные прочие многочисленные факторы, которые необходимо вычислить, а если мы допустим ошибки в наших подсчетах, то там, куда полетит птица, она окажется недосягаемой для заряда. Действительность тоже находится в движении.

Сейчас уже почти забыты японские рыбаки, которые несколько месяцев назад подверглись поражению во время атомных испытаний, а нам бы следовало вырезать из газет и журналов их фотографии и наклеить их на стены наших комнат, ибо рыбаки эти были первыми мучениками новой действительности, действительности смерти. Несколько дней их история была злободневна — волна ужаса окатила планету, и люди вдруг начали догадываться о том, что там произошло, впервые стала явью возможность коллективного самоубийства человечества. Рыбаки с их печальной судьбой были злобой дня, но, как во многих случаях, эта злободневность оказалась кратковременной. Однако то, чтодействительнопроизошло в тот день, еще не стало ясным вполне: что дождь, падающий на нас, и воздух, которым мы дышим, могут нести нам этуновую смерть.

Пекарь может, сам того не ведая, запечь ее в хлеб, почтальон — занести ее к нам в дом вместе с почтой.

Папа Пий XII3сказал: «Перед взором ужаснувшегося человечества стоит картина чудовищных разрушений, картина целых стран, ставших непригодными для жизни и потерявшими всякую ценность для человека».

А Роберт Оппенгеймер4, руководитель комиссии по атомной энергии США, сказал: «Физики познали грех, и такое познание с себя не стряхнешь. Нет ничего на свете — никакого права и никакого дела, — что могло бы оправдать применение атомной бомбы. Президент должен был объявить народу, что эта бомба по самой своей сути и с этической точки зрения противоречит справедливости».

Потрясают эти слова, слетевшие с уст ученого: «Физики познали грех». Тем самым физика вошла в сферы, где считаются не только с научными, но и с теологическими понятиями.

Злободневными — какая страшная злоба дня! — были рыбаки, находившиеся за пределами зоны безопасности и пораженныеновой смертью;действительной опасностью стала смерть, которая может упасть на нас вместе с дождем или оказаться запеченной в нашем хлебе насущном.

Чтобы в злободневном увидеть действительное, нужно привести в движение нашу фантазию, силу воображения, дающую нам способность создать образ. Злободневное — ключ к действительному.

Те, кто принимает злободневное за действительное, на самом деле очень далеки от познания действительности. А какой–нибудь очень далекий от злобы дня, близорукий, рассеянный человек, которого можно считать карикатурой на профессора, иной раз окажется ближе к действительному, нежели тот, кто, высунув язык, гоняется за злободневностью, принимая ее за действительность. Кто хочет поразить летящую птицу, должен целиться хладнокровно, спокойно сидеть на секундной стрелке, отделяющей прошлое от будущего, и уверенно стрелять ввысь, чтобы птица столкнулась с зарядом и чтобы действительное упало стреляющему в руки.

Современника можно сравнить с пассажиром, севшим в поезд с платформы родного вокзала и отправившимся в ночь навстречу станции, находящейся на неизвестном расстоянии. В темноте он, этот пассажир, не раз впадет в полудремотное состояние и не раз очнется, вздрогнув и услышав, как с незнакомого вокзала доносится из динамика голос диктора, сообщающего ему, где он сейчас находится; он услышит названия, ему ничего не говорящие и как бы недействительные, названия из чужого мира, который вроде бы и не существует — явление фантастическое, но без сомнения действительное. Ведь действительноеи естьфантастическое, и надо помнить, что наша человеческая фантазия всегда совершает свое движение в пределах реального.

Итак, письмо нам написано, задача перед нами поставлена, ключи нам вручены. Мы можем прогуливать школьные уроки, можем еще раз отложить визит к зубному врачу, можем не открывать шлюзы, хотя на них напирает действительность. Сидя на секундной стрелке, все время держащей нас между прошлым и будущим, мы можем считать воздушные шарики бессмертными и раскрашенный леденец вечным (нашим детям это пока еще разрешается), но мы ведь знаем — знаем, к великому сожалению, — что вечных прогульщиков в школе не бывает, что мы должны подстрелить птицу и что существовать мы можем только в действительности — речь идет о жизни и смерти.