О «Философии устрашения» Андре Глюксмана

Если бы эта книга не вписывалась в конкретный политический контекст современности, если бы она не была задумана и, пожалуй, написана как «заслуживающий внимания ответ на немецкое движение сторонников мира», то можно было бы иначе проанализировать и изучить различные ее главы, более углубленно, тщательно перечитать каждого из философов и теологов, которых использовали в целях устрашения, можно интерпретировать их более тонко и по возможности корригировать интерпретацию Глюксмана цитатами из их трудов, приводимыми в качестве контраргументов. Перед этим следовало бы основательно взяться за чтение Платона, Фомы Аквинского, Паскаля, Грация485и других. Но на эти штудии ушло бы несколько лет.

Сначала я хотел бы успокоить автора этой проповеди во имя ракетного занавеса, изучая которую я порой вспоминал об Аврааме и святой Кларе, я хотел бы смягчить его гнев и утишить его страх: немецкий бундестаг уже проголосовал за размещение ракет — хотя и не подавляющим, но все же необходимым большинством голосов. Во всяком случае, сорок четыре процента депутатов высказались против размещения; это позволяет надеяться на парламент, который будет избран в 1987 году (или раньше, кто знает?). Ради дальнейшего успокоения Андре Глюксмана сообщу следующее: из рядов партий, в обозначение которых входит литера «X» (в знак их христианской принадлежности!), не прозвучало ниодного,буквально ни одного голоса против размещения ракет; думаю, что не раздалось бы ни одного голоса против и в том случае, если бы немецкие епископы слово в слово позаимствовали текст у своих американских собратьев. Это «устрашающее христианство» не нуждается ни в какой философско–теологической поддержке, и даже если бы сам папа римский недвусмысленно высказался бы против дополнительных вооружений, он не переубедил бы этим никого из политиков от христианских партий; в случае необходимости они сами создают свою собственную философию и теологию; в вопросах, касающихся бомб, догмат о непогрешимости папы упраздняется, и будь папа и в самом деле непогрешим, наши «христиане» — устрашители именно в этом случае усомнились бы в его непогрешимости. Нет, опасность, которой страшится Глюксман, существует не «там, наверху», а «там, внизу»486, где потенциальные избиратели христианских партий начинают задавать вопрос:«Разве мы недостаточно устрашающи?»

Глюксман явно переоценивает силу убеждения, которой обладают епископы и папы, вот почему я, хотя эти сорок шесть страниц его «Письма к американским епископам», помещенного в книге, и являют собой редкостный пример сочетания настойчивости и элегантности, боюсь, не возымеют ни малейшего действия в смысле обращения адресатов автора и их паствы в его веру. Глюксмана необходимо оградить от возможных последствий неудержимого взлета популярности его книги, которого он, с его намерениемнаставитьсвоих читателейна путь истинный,не может не желать. Эта книга взмоет ввысь подобно ракете, да ведь она и является, в сущности, ракетой — в первой главе Глюксман высказывается в полном смысле слова ракетоподобно. Эта ракетная проповедь произнесена не ренегатом, а новообращенным; она проникнута неофитским пафосом, знакомым нам по истории апостола Павла487; как и пафос Павла, пафос Глюксмана порой достигает чересчур высоких регистров, так что автор рискует сорвать голос, что, впрочем, делает ему честь, ибо этот пафос, смешанный с гневом и страхом, вне всякого сомнения, искренен. Я задаю себе только один вопрос — попадет ли эта ракета точно в цель, в самое сердце движения в защиту мира, или же во время ее полета в этом направлении выяснится, что она — всего лишь пиротехническая ракета? Скорее всего, случится именно так. И я задаю себе вопрос — кто на самом делепрочтетэтот новоиспеченный бестселлер, эти четыре сотни полных учености страниц с надлежащим вниманием? По мне, было бы уже хорошо, если бы «христиане» — устрашители прочли хотя бы последние главы, где в «Философии устрашения» упоминается Пруст. Но об этом позже.

За совершенно уместным и необходимым введением, написанным Юргом Альтвегом, где изложены интеллектуальные и политические предпосылки сочинения Глюксмана, следуют почти пятьдесят страниц, полных оборонительно–агрессивного блеска «управляемой ракеты», блеска, — как и у апостола Павла, — не лишенного кокетства. Да, чего–чего, а блеска хватает… «блестящий» означает «ослепительный» — слово, имеющее двойное значение, «блистательный», «великолепный» и «слепящий», «ослепляющий». А ведь блеска хватает и — прошу прощения, тут я говорю как писатель писателю — и в бриллиантине. Еще раз — пардон! Четыреста страниц блеска — это, прямо скажем, многовато; от столь долгого пути глаз устает, не в силах воспринимать такое количество блеска, хотя именно последние главы, в которых речь идет о Прусте, заслуживают очень внимательного прочтения.

Итак, если эта книга нацелена на движение сторонников мира — надеюсь, «христиане» — устрашители не нуждаются в такого рода подбадривании, или..? — то необходимо все же разъяснить, что хотя такое движение и существует как собирательное понятие, но состоит оно из самых различных группировок и объединений, число которых очень велико, если вообще не безгранично, и из отдельных — поистине бесчисленных — индивидуумов, не входящих ни в одну из этих группировок; некоторые группы придерживаются прокоммунистической ориентации, это профессиональные кадры, рьяные руководители и еще более рьяные рядовые исполнители, готовые в любую минуту по первому зову взяться за дело, они, всегда считавшие себя очень дальновидными, в конечном счете попадали впросак, ибо (на время, только на время) ставили под сомнение достоверность самого понятия«большинство».Будь я ответственным за создание и руководство деятельностью таких групп, я бы их вовсе изъял из обращения; их детское мышление, ориентирующееся только на такие показатели, как «эффективность», это дурацкое набирание очков, их упрямое отрицание движения в защиту мира в ГДР, игнорирование угрозы со стороны советских ракет, «вынесение за скобки» вопроса о Польше и Афганистане, все это лишь мешало достижению поставленной цели — воспрепятствоватьдополнительномувооружению. Если такая тактика групп прокоммунистической ориентации действительно направлялась из Москвы, то необходимо задним числом спросить себя, действительно ли Советский Союз был заинтересован в том, чтобы воспрепятствовать дополнительному вооружению, или же он стремился к этому только для того, чтобы самому продолжать беспрепятственно вооружаться ракетами. Глядя на эти группы, может возникнуть впечатление, что они действительно представляют явление, которое Глюксман называет «мягкой просоветской волной». У меня складывается впечатление, что Глюксман начинает не с того, с чего следовало бы.

Ведь поначалу речь вовсе не шла о разоружении — дело заключалось в том, чтобы воспрепятствовать дополнительному вооружению, то есть в смысле «Философии устрашения» дискутировался вопрос:«Разве мы недостаточно устрашающи?»О разоружении же говорят лишь политики, эти неисправимые идеалисты, планирующие установку двухсот ракет, отказывающиеся от ста ракет с тем, чтобы установить сотню новых, а другую сотню объявить демонтированными в порядке разоружения. Протесты, раздававшиеся в нашей стране, были направлены противдополнительныхвооружений, противсверхвооружений.«Прекратить» и «заморозить» — таковы были лозунги. Апослевсего этого можно было бы, пожалуй, приступить и к разоружению.

Чего мне недостает в «Философии устрашения» — так это философии. Вместо нее я обнаруживаю там идеологию. «Христиане» — устрашители примут этот «мяч» — с воодушевлением они будут обмениваться мнениями относительно того, как Глюксман принимает мяч устрашения, как он защищает свои фланги цитатами из Платона, Фомы Аквинского, Пуффендорфа488, Паскаля, Канта, Ницше и других, прорываясь к воротам противника. Я уже слышу, как Дреггер489, Мертес, Вёрнер и прочие кричат: «Платиниссимо, Андре490! ГОЛ!» Нет, черт побери, промазал, мяч летит выше ворот, в лучшем случае он попадает в штангу. Этим «христианам», занятым делом устрашения, не нужна никакая философия, им бы только кричать: «ГОЛ, ГОЛ, ГОЛ!»

Переизбытка философии, конечно, не следовало ожидать. Но все же от«Философии устрашения»я ожидал большего, нежели просто поддержки политики устрашения, больше, нежели просто призыва к принятию на вооружение все большего и большего числа ракет. Большего ожидал я и от многочисленных, получивших повсеместное распространениеабсурдных несуразностей,и отбезопасностикак философско–теологической категории и рассчитывал в том числе и на то, чего в этой книге вообще нельзя обнаружить: на вульгарную материю, называемую деньгами, эту имеющую множество измерений материю, которая представляет собой нечто большее, чем просто материя, а для большинства людей она жизненно необходима, и гораздо, гораздо больше о реальной, существующей бомбе под названием голод, которая уже не только угрожает, но и ежедневно взрывается, каждый день умерщвляя больше людей, чем было убито в битве при Сольферино491, ужаснувшей Анри Дюнана492количеством мертвецов; эта дьявольскитихаябомба; я бы хотел прочесть гораздо больше овозможномограничении вооружений в целях борьбы с «голодной бомбой». И разве не угрожает эта банковская, эта денежная бомба еще и вселенским взрывом, который обратит в ничто цифры с бесчисленными нулями, подобно атомной ракете совершенно особого рода, которая оставляет после себя НИЧТО? То, как Глюксман трактует проблемы вооружений и их потенциальной опасности, вселяет в читателя недоумение и тревогу, поскольку автор предлагает ограничение вооружений в еще меньшей степени, чем даже политики–республиканцы в США, которым от собственной системы устрашения самим становится не по себе. Все это не способствует тому, чтобы его страстная проповедь обрела достаточную убедительность, а именно этого ему недостает, когда он говорит о немецком движении сторонников мира. Глюксман совершенно прав, когда утверждает, что на всех митингах в защиту мира слишком мягко говорилось о Советском Союзе, обладающем опасным ядерным потенциалом, что на них ни слова не было сказано ни о войне в Афганистане, ни о кровопролитной «обычной» войне между Ираном и Ираком, как и о более чем ста тридцати «обычных войнах», происшедших после 1945 года и принесших более 35 миллионов убитых. Но он вступает на зыбкую почву предположений и допущений, когда вслепую, некритически — во всяком случае, в этой книге, и именно об этом я здесь и пишу — принимает все американские планы вооружений. Ибо он, как и мы все, там, где речь идет о статистике вооружений, зависит от информации, которую он должен приниматьна веру,а ведь сведения о потенциале устрашения, которым располагает Запад, так противоречивы! Информация, поступающая из американского «Центра информации об обороне», в котором работают бывшие офицеры, доказывает превосходство Запада в области вооружений. Кому я должен верить? Не правильнее ли было бы воспользоваться философиейверыперед лавиной противоречивых сведений, каждое из которых невозможно проверить? Поскольку я не могу доверять советским сведениям, кому, мне прикажете, кому я вправе, кому ядолженверить? Вот в один прекрасный день я читаю где–то проскользнувшее сообщение, что ЦРУ на пятьдесят процентов, или — это как с бутылкой, налитой до половины или опорожненной наполовину, — на сто процентов изменил свои оценки советских вооружений. Не следовало бы в таком случае создатьновуюфилософию, которая усвоила бы такие понятия, как «вера», «безопасность», «абсурдность», «голод», «информационная политика», которая стремилась бы создать новую систему координат, в которой заново определены и взаимосвязаны были бы понятия «оружие», «солдат»? Приводимые в книге цитаты из древнегреческих и средневековых философских и теологических сочинений выглядят тусклыми и неубедительными, звучат далеким анахронизмом. Решать поставленные проблемы с помощью басен Лафонтена — значит ощутимо отставать от необходимого уровня их осмысления. Можно ли на самом деле «метать» перед «христианами» — устрашителями цитаты из Паскаля и Фомы Аквинского ради утверждения философии тотального, день ото дня растущего устрашения? Конечно, любой из процитированных философов и теологов приветствовал бы открытие атомнойэнергии,но интересно, что бы они сказали, если бы узнали, что производство этой энергии неизбежно связано с возникновением отходов, которые перестанут быть опасными для жизни лишь по прошествии двадцати тысяч лет? Неужели они согласились бы терпеливо ждать все эти двадцать тысяч лет, а что, что они сказали бы об атомнойбомбе,об этой новой энергии, скопления которой в современном мире образовали чудовищный, день ото дня увеличивающийся убийственный потенциал, грозящий всеобщим уничтожением? С гораздо большей охотой я доверяюсь мнению многих тысяч физиков, врачей, юристов, которые знают эту новую материю и говорят мне — влюбомслучае я вряд ли успею издать последний крик, не важно, как он прозвучит: «Лучше быть красным, чем мертвым!» — или: «Лучше быть мертвым, чем красным!» О, я знаю, в заупокойной литургии сказано куда как убедительно: «Memento quia pulvis es et in pulverem reverteres»493. Эти слова въелись мне в плоть и кровь, и чтобы вспомнить их, мне не нужно никакой«Философии устрашения».Превратить в пыль все человечество. Потенциал распыления.

Перед лицом существующей конфронтации между США и Советским Союзом следовало бы сказать кое–что и о войне, которую в Советском Союзе называют «Великой Отечественной войной». Несомненно, Западная Европа обязана своим освобождением от нацизма американцам, и все же история освобождения этим не исчерпывается — в ней есть до сих пор не заживающие раны, до сих пор не оплаченные долги. Разве не обязана Западная Европа своим освобождением и Советской Армии, принесшей столько жертв для того, чтобы Германия «созрела» для последнего удара американцев, приведшего к освобождению? И разве не следовало бы вспомнить и о жертвах советского гражданского населения, о тысячах разрушенных городов и деревень? Не следовало ли бы, оглядываясь на прошлое, задать вопрос — лучше Гитлер, чем Сталин? Или лучше Сталин, чем Гитлер? А может быть, восточноевропейские страны предпочли бы Гитлера? Лозунг: «Лучше быть красным, чем коричневым»494, который Глюксман приписывает движению сторонников мира, хотя он никогда не входил в число его лозунгов, был одно время актуальным для восточноевропейских стран. Стоит только ознакомиться с педантично составленными нацистами планами уничтожения, которые были осуществлены в Польше и предусмотрены для всей Восточной Европы, не только для ее еврейского населения. Политику Советского Союза невозможно понять вне этой историко–философской ретроспективы, и утопией, на мой взгляд — глупейшей из всех утопий, разделяемых сторонниками движения в защиту мира, представляется попытка ревизии решений Ялтинской конференции на таком историческом фоне. Ведь был еще и Потсдам — испещривший географические карты причудливыми каракулями, проложивший новые границы.

В стране, которую возглавлял Гитлер, умерли три миллиона триста тысяч советских военнопленных, что соответствует смертности порядка 57,8%. В стране, которую возглавлял Сталин, умерли миллион сто — сто восемьдесят пять тысяч немецких военнопленных, что соответствует уровню смертности от 35,2 до 37,4%! Эти цифры, после того как узнаешь их соотношение, приобретают ошеломляющую наглядность, эти цифры дают зримую картину того, какая участь была уготована «красному недочеловеку». Имеются ужасающие сведения о лагерях военнопленных в Советском Союзе, но в устных свидетельствах очевидцев достаточно часто звучит странная ностальгия. Да, в отношении немцев к Советскому Союзу есть что–то особенное, и эта–то особенность и сыграла определенную роль в движении сторонников мира, облегчив коммунистам проникновение в его ряды. Эта особенность, разумеется, была употреблена во зло и неверно истолкованасоветским правительством;оно ввозит свои ракеты, размещает их, спекулирует даже на количестве собственных жертв в минувшей войне, все это и есть проявление последовательного материализма. Неужели мы на самом деле превосходим Советский Союз только потому, что противопоставляем ему свой потенциал вооружений?

Я призываю Глюксмана к осторожности в его безудержной критике нынешнего немецкого правительства (как он критикует и критикует ли вообще свое собственное правительство — его личное дело), к осторожности в его нападках на движение в защиту миракак таковое.Он не учитывает той разницы, которая существует между настроениями общества в Германии и во Франции, разницы, которая сама является результатом различий втехнике обработкиобщественного мнения. Этими различиями мы обязаны шпрингеровской прессе и всем тем органам печати, которые приспособились или сблизились с ней, ибо так рекомендовал имрынок, —и вот сейчас человек, выдвинутый концерном Шпрингера, является членом правительства, председателем правительственной фракции в бундестаге. В предисловии к книге Глюксмана Юрг Альтвег приводит цитату из одной прошлой публикации Глюксмана: «За те же самые действия, по совершении которых Баадер был объявлен врагом народа номер один — а именно за поджог мебели в универмаге и разграбление продовольственных магазинов, деликатесы из которых были розданы в кварталах бедноты, — во Франции одна из предводительниц таких групп была оправдана судом.

Пресса хранила полное спокойствие и восприняла всю эту историю скорее как мальчишескую проделку. Между населением и участниками акций протеста постоянно существовало тесное взаимопонимание, что предостерегало протестующих от искушения встать на путь терроризма, хотя искушение и было достаточно велико». Только представьте себе: поджог универмага — мальчишеская проделка! Баадер оправдан. Ульрике Майнхоф не пришлось освобождать его. А может, и не было никакого терроризма? Какое поле деятельности открылось бы перед господином Рюнишем и его компанией! Может быть, и вся немецкая послевоенная история смогла бы сложиться по–иному? Смогла бы! Смогла бы?Здесь,где вид горящего или всего лишь поврежденного автомобиля вызывает куда больше народного гнева, чем какой–нибудь студент, застреленный в Берлине, или покушение на Руди Дучке495. Глюксман не имел права упускать из виду заслугу движения сторонников мира, которая состоит в том, что, несмотря на все преследования, насмешки, оскорбления, несмотря на то, что все партии в бундестаге выставляют его прямо–таки пугалом, это движение никогда не приобретало характер террористической организации. Да, число этих чертовых немцев, одержимых идеей мира, возросло и никак не уменьшается, да, тезис, согласно которому мы, безоружные, обречены безропотно ожидать пришествия архипелага ГУЛАГ, утратил былую привлекательность, абсурдность сверхвооружения видна невооруженным взглядом; федеральное правительство все заметнее нервничает, оно навязывается со своими предложениями, просит, чуть ли не клянчит, чуть ли не вымаливает переговоры. Похоже, ему очень не по себе. Это не покорность судьбе, не заискивание перед Москвой, в его действиях сквозит понимание того, что такие понятия, как превосходство, равновесие, стали бессмысленными словами, что мы давно уже выглядим достаточно устрашающими. Ослабевает не движение под лозунгами прекращения и замораживания вооружений, истощается сама идея глобального уничтожения, и ей уже не помогают никакие запугивания красным цветом. В моду входят зеленый, желтый, черный, синий и фиолетовый цвета.

Лозунг «Лучше быть мертвым, чем красным» исполнен прямо–таки святотатственного западноевропейского высокомерия по отношению к миллиардам людей, влачащих «красный» образ жизни, в том смысле, как они понимают этот лозунг. Захотят ли они предпочесть такой жизни смерть? Они не производят на меня впечатление людей, готовых на это, в том числе и поляки, также живущие «красной» жизнью. Глюксман пускается на головоломные кульбиты, в спешном порядке перенося высказывания Фомы Аквинского о справедливой войне на сегодняшнюю ситуацию в области ядерных вооружений.

Глюксман заблуждается, предполагая, будто именно совесть немцев, отягощенная памятью об Освенциме, заставит их воспротивиться атомной войне. Немцы — за исключением незначительного меньшинства, о численности которого у меня нет точных данных, как раз инепоняли, как раз инеощутили, что такое был Освенцим; глубоко в недрах их душ все еще гнездится представление о недочеловеке, о дважды недочеловеке — если речь идет о русском и коммунисте, и трижды недочеловеке, если он одновременно и русский, и еврей, и коммунист. Осторожно, и за клеймом «красный» может скрываться недочеловек, как и за плоской антикоммунистической идеологией Рейгана; ведь для него «красные» — это почти то же самое, что и неприкасаемые; порой мне кажется, что поехать в Москву ему мешает какой–то предопределенный свыше чисто гигиенический страх!

У меня сложилось впечатление, что не только Глюксман, но и многие новообращенные из числа французской левой интеллигенции с достаточно большим запозданием поняли, что же произошло в Советском Союзе, какие последствия имела для него эмиграция инакомыслящих, какие последствия — война. Почему в Германии, в стране, где когда–то существовала вторая по величине компартия после Советского Союза, сегодня существует самая ничтожная, самая беспомощная и незначительная компартия, представляющая собой не более чем высокооплачиваемый «рупор», не стоящий, по моему мнению, денег, которые расходуются на него? Для этого есть свои причины, которые никоим образом не сводятся лишь к последствиям разного рода «холодных» войн. Да, реальный коммунизм действовал в высшей степени реалистически, но, несмотря на весь этот «реализм», существует и кое–что еще — та самая повергающая в изумление ностальгия, прорывающаяся только в устных воспоминаниях бывших военнопленных. Ведь даже узники «архипелага ГУЛАГ», включая Солженицына, не предпочли смерть «красному» существованию; они хотели жить, и Евгения Гинзбург, которая в течение почти двадцати лет испытала на себе все нелепости и жестокости «архипелага», описав их впоследствии в своих воспоминаниях, которые по своей острой наблюдательности и глубокому психологизму могут быть приравнены к произведениям Солженицына, — и она хотела жить и, к счастью, выжила. И я знаю и таких, которые хотя и были упрятаны в ГУЛАГ по воле Сталина,плакали,когда Сталин умер, — ведь это он, как бы то ни было, победил нацистов в Великой Отечественной войне. Тут не только не затянулись еще иные раны, тут не до конца продуманы иные проблемы. У Солженицына в «Бодался теленок с дубом» есть места, допускающие возможность предположить, что писатель остался бы в Советском Союзе, согласился бы жить в таком Советском Союзе, в котором издавались бы его книги, что, разумеется, предполагало бы полное преобразование Советского Союза в конечном итоге. Ведь и он не покинул добровольно Советский Союз, как и не ушел добровольно из жизни, находясь там в невыносимейших для себя условиях. Каждый имеет право лишить себя жизни, когда «красная» действительность или красные угрожают поработить его, это право каждого человека. Но допустимо ли осуждать на смерть с помощью лозунга «Лучше быть мертвым, чем красным» целые континенты? Разве не может в один прекрасный момент все расширяющаяся система устрашения превратиться в своего рода «ГУЛАГ безопасности», в котором целые страны, опутанные ракетами, уже не смогут самостоятельно двигаться, словно спеленутые младенцы?

Новое,атомная бомба, требуетновойфилософии, которая уже не может опираться на авторитет Паскаля или Фомы Аквинского. Физики, врачи, юристы заняты развитием этой новой философии, исполненные решимости не соглашаться ни на «красное» бытие, ни на смерть. «Не быть ни красным, ни мертвым» — будь эта идея заявлена на суперобложке книги Глюксмана, кому бы она пришлась не по вкусу? Она не менее банальна, чем древний призыв «Нет новой войне!». Содержит ли неограниченная политика вооружений, согласно которой должна создаваться одна модель оружия за другой — ведь физика и техника не знают никаких границ, — это дружественное предложение? Быть«живым»и«свободным»!Разве это не идеалистический лозунг? Его автором мог бы быть президент США Вильсон496, которого Глюксман ошибочно объявляет своего рода дедом движения в защиту мира. Как знаток философской ситуации в этой области, он должен бы знать, что президент Рейган слепо исповедует верность такого рода причудливому, противоречивому идеализму; мы имеем дело не с Вильсоном, а с Рейганом, который сам ежедневно определяет характер своего мировоззрения. Мы говорим: «ПРЕКРАТИТЬ! ЗАМОРОЗИТЬ!» С этим призывом могут соотносить возвышенные цели разоружения как советские, так и американские идеалисты.

Нечего ожидать помощи от воззрений цитируемых Глюксманом философов и теологов на войну, оборону и вооружениеихвремени. Их следует сопоставить с возможностью многократного ядерногосверхуничтожения —и не только того или иного противника, а всего человечества. Хотел бы я знать, что сказали бы по этому поводу Фома Аквинский или Паскаль. У Глюксмана отсутствуют также указания на опасную непредсказуемость, порой даже граничащие с преступной небрежностью причудливые выверты американской внешней политики, на которые обращает внимание даже Александр Хейг497. Для столь уверенных в себе немецких «христиан» — устрашителей напоминание об этом имело бы важное значение.

Почти со всем, что Глюксман пишет о Польше, о постыдной безгласности западной интеллигенции, особенно немецкой, я могу согласиться. Я спрашиваю лишь — помогут ли наши ракеты тем же полякам? Сомневаюсь. Мне ничего не известно о том, чтобы хоть кто–нибудь в Польше выступал за дополнительное вооружение. Бороться невооруженными, безоружными — вот какой лозунг имеет там хождение. Теоретики КОР и «Солидарности» прямо–таки боятся тех сделок по обмену оружием, которые заключаются между советскими солдатами — несколько бутылок водки в обмен на гранаты и боеприпасы — и воинствующей частью подполья.

А что происходит в Польше с лозунгом «Лучше быть мертвым, чем красным»? Нет никаких сомнений в том, что тезисы КОР — Глюксман постоянно цитирует высказывания Адама Михника — явно имеют «красноватый» (в том смысле, какой вкладывает в это слово вышеупомянутый лозунг), если не откровенно «красный» оттенок. Впрочем, «зеленые» никогда не допускали сомнений относительно своего отношения к «Солидарности». В отличие от них корпорированный немецкий католицизм, десятилетиями резко выступающий против договоров с Востоком и у себя в стране не очень–то отстаивавший идеюсвободныхпрофсоюзов, является весьма лицемерным партнером. Польша, католицизм, Войтыла498— здесь необходим широкий историко–философский анализ, провести который помог бы Милош. Польша, которая в ходе ограниченной атомной войны (а таковая все еще считается возможной) стала бы разгрузочной площадкой, далеко не является убедительным примером, который подтверждал бы правоту «философии устрашения». В любом случае Польша стала бы лишьцельюдля ракет, причем с обеих сторон.

Все, что пишет Глюксман, разумеется, допустимо, все увлекательно, все глубокомысленно, но порой вызывает какое–то комическое ощущение — например, когда он обращается с длинной — тоже на сорока шести страницах — проповедью к американским епископам, упрекая их в том, что они полностью покинули сферу метафизики и заботятся лишь оземнойжизни доверенной им паствы. Неужели вместо этого епископы должныблагословлятьракеты? Достаточно часто церковь благословляла оружие, тем самым возлагая на него метафизическую миссию. Она смирилась с первой смертью своей паствы, обеспечив им вечную жизнь, избавив их отвторой,как называет ее Глюксман, смерти. Может ли Глюксман обещать людям вторую, вечную жизнь? Думаю, что я вправе определить «вторую смерть» как то, что было некогда названо «грех против Святого Духа»499, как отречение от обещанного спасения. «Дорогие епископы, — пишет Глюксман, — человек жив не жизнью единой. Или вы все–таки признаете, что не всякая жизнь заслуживает жизни?» Смело сформулировано, бравурно, напоминает рыцарскую заповедь «умереть мужественно и с честью» в устах вольнолюбивого героя с мечом в руке. Я вспоминаю незабываемого, непревзойденного Жерара Филипа500, но я вспоминаю и обгоревшие, скрюченные тела людей, погибших в Хиросиме, вспоминаю о тотальной беззащитности перед лицом ограниченной ядерной войны, которая считается возможной, — меч в руке мужественно смотрящего навстречу опасности героя, с пылающим взором защищающего свою свободу, становится бессильным в единоборстве с архипелагом ГУЛАГ.

Нет, умирающий не кажется мне смешным, скорее абсурдным. Ведь сегодня мы уже имеем дело не соружием,не с солдатской или гражданской честью, сегодня уже невозможно тем оружием, которое знали Фома Аквинский и Паскаль, защищатьдостоинство,надеяться на уважение, которое было возможно «между мужчинами» в первую мировую войну, а кое–где и даже во вторую.Утратачеловеческимтеломдостоинства при первой смерти — разве оно не стоит пастырского послания? При атомной войне уже ничего не останется ни для литературы, ни для кино, так что теология может спокойно поразмыслить над судьбой тела во время первой смерти.

Не всякая жизнь достойна жизни? Это должен решать для себя каждый в отдельности, пусть даже он изберет самоубийство. «Лучше быть мертвым, чем рабом» — честный, заслуживающий уважения девиз. А как же быть с теми, которые охотнее предпочли бы жить в рабстве, чем умереть? А ведь они есть. Есть люди, которые понятия не имеют, что такое свобода, и все же хотят жить. Пусть Глюксман перечитает еще раз Солженицына, Гинзбург и других — для них даже жизнь в лагерях ГУЛАГа имела смысл, была достойна жизни, и не потому, что они надеялись на вторую жизнь и страшились «второй смерти», а потому, что они в этой своей первой жизни надеялись на свободную жизнь, а ведь надежда — это и земная, не только метафизическая категория.

С любой метафизической точки зрения, стоишь ли ты на позициях теолога или философа, в любом случае должно быть ясно —не существует никакой безопасности,в том числе и достигаемой посредством устрашения. К утверждениям Глюксмана о нашей слабой защищенности, о нашем непрочном, ненадежном мире, к его многочисленным цитатам я хотел бы присовокупить в качестве подарка еще одно высказывание, принадлежащее святой Терезии из Авилы501: «Не спите, не спите, нет мира на земле». Но ведь и она спала и при случае умела воздать должное доброй трапезе, ценила ее не меньше, чем тетка Леония у Пруста свои рогалики во время всеобщего краха и распада. Сидя за столиком любого кафе, я мог бы услышать, что войны всегда были, бывают и будут, мог бы там также узнать, что мы смертны. Порой мне казалось, что в аргументах Глюксмана звучит голос Старого Фрица502, его знаменитое: «Собаки, вы что — хотите жить вечно?» Нет, отвечаю я, не вечно, а хоть сколько–нибудь и по возможности не «красным». Фраза «Человек жив не жизнью единой» представляется мне вариацией на тему: «Человек жив не хлебом единым». Что же мне, обратиться с этим призывом к голодающим, после того как я встану из–за стола, сытно позавтракав? Что кричат, требуя хлеба, там, где человек жив не хлебом единым? Голодающим не страшен архипелаг ГУЛАГ, где им по крайней мере будет обеспечена минимальная порция пищи. Им не страшна и цензура, которая — если они вообще могут или хотят читать — лишает их возможности прочесть «Монд», «Шпигель» или Пруста. Представления Глюксмана о жизни носят в высшей степени западноевропейский, комфортный характер.

Я возражаю и против его тезиса, согласно которому Советский Союз из–за допущенных им кошмарных преступлений и бесчеловечной жестокости якобы «деевропеизировался», перестал быть европейским государством. Что, разве история европейских государств и религий — это история кротости и милосердия как по отношению друг к другу, так и их колониям? Разве преступления и жестокости — явление, неизвестное в Европе? И разве не родился Маркс, к идеям которого следует в конечном счете возвести деевропеизацию Советского Союза, в одном из самых европейских городов, в Трире? Следовало бы быть поосторожнее.

Я согласен с Глюксманом, когда он не принимает сравнения Освенцима с Хиросимой, отказывает «Нюрнбергскому трибуналу» в тщательности расследования, во время которого не разрешалось говорить об архипелаге ГУЛАГ. Бомба, применение которой сделал возможным Освенцим, не была созданием одной лишь физики и техники, она черпала свою взрывчатую силу, свою эффективность, свое почти тотальное действие, свою чудовищную динамику — без применения каких–либо компьютеров — из служебных качеств немецких чиновников и служащих, из их корректности, педантичности, беспрекословного повиновения, их работоспособности, — и при этом они вовсе не были антисемитами, их работа требовала от них только одного — корректности и исполнительности, необходимых для того, чтобы выявить и зарегистрировать всех до единого граждан еврейского происхождения вместе со всем их имуществом, будь то дом, банк, швейная мастерская или всего лишь пара ножниц, иглы и катушка ниток. Мной сразу же овладевают знакомые навязчивые идеи и фобии, и я предостерегаю Глюксмана от неверной оценки мотивов, двигавших немцами. Я всегда испытываю некоторый страх перед немецкимимассами,хотя порой и погружаюсь в самую их гущу. Но когда я встречаю в этой среде пожилых людей, то чаще всего среди них, переживших Освенцим, я вижу тех, кто так или иначе участвовал в создании Освенцима; все они —прекрасныелюди, они не участвуют ни в каких уличных шествиях и демонстрациях, получают свои пенсии — в большинстве случаев весьма солидные, вспоминают о «недочеловеках» и читают — пардон, — может быть, даже Пруста, искусство наслаждения которым они постигли в совершенстве; они интеллигентны, достаточно образованны, даже чувствительны — да и времени у них на это хватает. Да, я испытываю навязчивые опасения, которые отчасти могут совпадать с опасениями Андре Глюксмана. Пруста я прочел еще в 1936— 1937 годах, в первом немецком переводе Вальтера Беньямина503— прочесть книгу мне посоветовала подруга моей сестры. Нет, конечно, нет ничего постыдного в том, чтобы читать такого великолепного писателя. Ощущать конечность, смертность, бренность нашего существования в потоке постоянно то ускользающего, то настигаемого времени — смываемого отливом времени и вновь намываемого его приливом,постичь,что такое печаль, что такое наслаждение; понимать, что даже самая страшная катастрофа может доставить какое–то наслаждение — например, когда Шарлю в обступившей его темноте, возникшей в результате «затемнения», предчувствует новые возможности для наслаждения… К известного рода «кладбищенским» шуткам, «черному» юмору я отношусь с пониманием; однако не означает ли появление в «Философии устрашения» после Фомы Аквинского и Паскаля фигуры Шарлю распространения мрачно–кладбищенской стихии на сферу гедонистически–святотатственной метафизики? Это место следовало бы на самом деле прочесть нашим «христианам» — устрашителям, потирающим руки при виде книги Глюксмана, может быть, и кому–нибудь из немецких епископов; эти медитации по поводу Пруста вскрывают противоречия в аргументации Глюксмана (как и медитации вокруг Польши) — если жизнь Шарлю, которому необходима война, чтобы в возникшей благодаря затемнению темноте ощущать более острое наслаждение, если его жизнь еще достойна жизни, то тогда ведь и наслаждение, добавляемое ложкой супа, сигаретой тем людям, которые встречаются в жизни Ивана Денисовича, заслуживает того же. Шарлю должен жить; и пусть он сам определит, за чей счет он живет. Я повторяю то, что Глюксман писал на 247–й странице своей книги, обращаясь к американским епископам: «Или вы все же признаете, что не всякая жизнь заслуживает жизни?» Не лучше ли предоставить решение вопроса каждому человеку лично — заслуживает ли его жизнь жизни, в том числе и жалкому, страдающему рабу, который по вечерам хлебает свой суп в своей хижине, собрав из нескольких окурков табаку, сворачивает себе новую сигарету и с радостью предвкушает момент, когда он разделит ложе со своей женой, которая, улыбаясь, ждет его на своем соломенном матраце. Откажется ли теперь Шарлю, тем временем перевоплотившийся в Алена Делона504, от ожидающих его в затемненном по–военному Париже дополнительных наслаждений, возьмет ли он в руки меч, благословленный Фомой Аквинским, одобренный Паскалем и воспетый Ницше, и выступит ли он на битву за освобождение этого раба, или же он будет лишь наблюдать, как этот раб занимается со своей женой любовью? Может, лучше было бы послать на фронт тех немцев, которые знают, как нужно обращаться с «недочеловеками» Желаю всем «христианам» — устрашителям приятного чтения. «Меровинг505никогда не подчинялся насилию», — пишет Глюксман. Верно Но не был ли этот франк нашим общим — и французов, и немцев — предком?

1984