О Вернере Краусе, ПИ — Страсти халиконической души »

Во время поворота (всеобщего?) очень велика необходимость услышать напоминание о повороте, который так и не произошел: повороте после 1945–го. Среди книг того периода, избравших своей темой нацистский террор, лагеря, тюрьмы, исправительные колонии, книга Вернера Крауса должна бы занять исключительное место. В ней сопротивление совершается не только в умонастроении, позиции, действии, здесь оно совершается и в языке — достойная восхищения, изящно выстроенная речь, язык, напоминающий не Сервантеса, как то казалось многим из прежних рецензентов, а скорее Пруста; языком Пруста — и браться за кафкианскую тему?

Заголовок «ПИ» (почтовый индекс) неудобен, подзаголовок загадочен: страсти халиконической души. Отдает оккультизмом. Было нелегко докопаться до истины, выяснить, что «халиконическая» представляет собой диссимиляцию халкионического, а словом «халкионический» обозначают двухнедельный штиль, который бог ветра Эол дарует зимородкам, чтобы те могли высидеть птенцов (эта история восходит к мифу об Алкионе и ее супруге, царе Кейке, которые были обращены в зимородков). Тем самым, если halkyonisch (халкионический) означает покой, передышку, штиль, гармонию, то halykonisch (халиконический) свидетельствует о чем–то противоположном уравновешенности и душевному покою.

Заголовок «ПИ» есть только подступ к более важному подзаголовку, значение которого вообще трудно разгадать. Да, великохаликонийцы, иными словами, мы, немцы, все еще чрезвычайно далеки от чудесного, халкионического настроя, который бывал дарован сидящим на яйцах птицам Эолом, богом ветра.

«ПИ» — это книга сопротивления, антифашистского сопротивления, создававшаяся в нацистских тюрьмах и лагерях, полная не только внутриязыкового напряжения, — диктатура это не только бесчеловечие ревущей уличной толпы и жаждущих крови палачей, диктатура бывает еще и языковая: предписанный язык, предписанный образ мыслей (здесь следовало бы подробнее вспомнить «Совращенное мышление» Милоша470) приводит к языковым клише, мыслительным клише, навязанным клише, которые засели глубже, чем мы о том догадываемся. «ПИ» есть сопротивление языка, не только бегство в него, которое предпринимает человек, исполнившись отвращением ко всему, что совершалось в Великохаликонии.

Язык как оружие, которое поражает, колет, рубит, рассекает, пронзает насквозь, так что простая цитата уже становится сатирой. Важно уметь различать между Краусом и его «героем», который вовсе не герой, который, будь он наделен этим языком и этим сознанием, никогда бы не влип так неуклюже.

Этот Алоис фон Шнипфмайер (звучит почти как Шикельгрубер) — тонко чувствующий, набожный (нося такое имя, он не нуждается в дополнительном обозначении вероисповедания), целомудренный дворянин австрийского происхождения, филателист, коллекционер часов, образованный — становится министром почт в этом халиконическом государстве, которое постепенно разворачивается перед его глазами, напоминая в общем–то еще вполне порядочных консерваторов в первом гитлеровском кабинете, остатки из папеновского «кабинета баронов», вероятно, полагавших, будто они просто наняли несколько подручных, которые покончат с большевизмом, и не подозревавших, что это они оказались подручными, а главные роли уже давно заняты кровожадным сбродом, теми, для кого тонко чувствующие аристократы и благочестивые холостяки служили отменной декорацией. Следовало бы подвергнуть более внимательному анализу первый кабинет Гитлера, чтобы угадать, какие прообразы использованы Краусом для стилистического сотворения этого приятного, утонченного Алоиса фон Шнипфмайера.

Напряжение задано, когда видишь, как этот человек попадает в алчущую крови ауру и на арену, где Муфтий–Гитлер, Олеандр–Геринг и Кобен–Геббельс начинают показывать великохаликонийцам, что такое власть в форме абсолютной власти. С первой минуты ясно: этому порядочному человеку грозит беда, и хотя известно, какого рода была и есть эта беда, с интересом ждешь,чтоименно могло статься с этим человеком в этом рейхе. Под конец, когда его после страшного заключения (у Него отняли даже имя, даже личность) «похищают» из тюрьмы, он не знает, кто те люди, которые его похитили: «то ли его освободители, то ли его убийцы».

Мне кажется, что сравнение Шнипфмайер — Дон–Кихот, которое кажется весьма естественным у испаниста и профессора литературы, каким был Краус (родился в 1900, в Штутгарте, умер в 1976 в Восточном Берлине), не совсем точно: Шнипфмайер совершает несколько донкихотств, когда, будучи министром, изображает письмоносца, очертя голову обручается с заслуженной сотрудницей почтамта Розой Байер, и, однако же, он вовсе не «рыцарь печального образа». У меня впечатление, что Шнипфмайер скорее прототип порядочного прекраснодушного бюргера471, который не слыхивал о том, что «citoyen» тоже означает бюргер, гражданин, гражданин, который по доброй, добрейшей воле, но в полном неведении попадает в кровавую беду, и — не в таком уж неведении, поскольку врожденная порядочность подсказывает ему, что именно там он может обрести свою родину, — попадает в группу Сопротивления, которая с учетом помешательства на сокращениях, свойственного великохаликоническому периоду, именуется ОПНРЖ (Общество по непрерывной радости жизни), — и где–то среди развалин принимает участие в заговорах, подготавливая переворот.

Шнипфмайер так до конца и не понимает того, что автору Вернеру Краусу было ясно с первой минуты: что кровавый террор, что полный произвол покоятся на тех свойствах халиконической души, которые не Шнипфмайер, а Краус описывает так:

«Верноподданные во все времена усердствовали, стремясь укоренить любой Закон в таких глубинах своего духа, чтобы он при всем своем тягостном неудобстве делался для них неотъемлемой привычкой… этот народ еще и потому можно было принудить к любым жертвам, что его способность к страданию была весьма ограниченна, ибо он всякий раз исхитрялся примирить страдание со своим внутренним миром» — и таким образом вечно пребывал в «атмосфере стеснительной покорности». И еще: «Халиконийцы не любят, когда их вынуждают постигать друг друга, — зато радостно сияют, едва они уличают друг друга в ошибках».

Подобным халиконийцам можно также даровать конституцию, первый параграф которой гласит: «Каждый халикониец имеет неотъемлемое право беспошлинного вдыхания кислорода из окружающего воздуха как днем, так и ночью». Если отбросить в сторону юридические украшения, это означает: ДЫШАТЬ РАЗРЕШАЕТСЯ — тут можно бы дополнить: ПОКА?

Следующий закон: «Пешее передвижение по всем не числящимся среди запретных улицам и дорогам на территории Халиконии не возбраняется!» Вторично отбросив украшения, получим: «ТО, ЧТО НЕ ЗАПРЕЩЕНО, РАЗРЕШЕНО». Дополнительный вопрос: а что не запрещено?

Краус знал то, о чем его «герой» начинает догадываться слишком поздно: он знал, что такое фашизм.

Итак, Шнипфмайер почти вслепую заходит в этот лабиринт, сбивается с пути, теряется, совершает побег, кое–что начинает понимать и сближается с группой Сопротивления, которую следует изучать и идентифицировать по членам Красной капеллы. Сияющий, исполненный энергии офицер Артур, человечная Катя и Гедон: «правильное скуластое лицо, в котором выражение беспомощной жестокости сливалось с погубленной красотой», Гедон, имеющий «тайное предчувствие, что революция может счастливо завершиться лишь в пропасти безграничного обмана».

Сам же Шнипфмайер как человек порядочный, сознавая, что попал к тем, к кому надо, остается для них лишь средством передвижения и, сам того до конца не сознавая, информатором. Виновным же в глазах великохаликонийского рейха он становится благодаря факту, который в общем–то должен бы импонировать всем сторонникам сокращений и нумерации: благодаря ПИ, изобретению почтового индекса; это изобретение играет в его судьбе роковую роль, ибо вызывает смех и — что больше всего не по нраву тиранам — ставит их в комическое положение. К тому же ПИ становится главным оружием «почтовых хулиганов», которые вызывают в рейхе весьма значительную смуту, которые выводят из равновесия внутреннюю безопасность Халиконии и ее подданных.

Один из блистательнейших эпизодов в «ПИ», можно сказать, вставной детектив, — повесть о том, как Краус изобретает письмо некоего Карла Майера из Нойдорфа (а таковых в Халиконии тридцать пять!), письмо, полное неприкрытой насмешки над «law» и «order»472, военной моралью, экономическими предписаниями, сольный номер анархиста, которого злосчастный комиссар Круммахер пытается разыскать, но терпит полный крах из–за издевок и поголовного саботажа со стороны населения и в результате гибнет, потому что строптивые, хорошо запасшиеся провиантом чиновники (почтовые?) выбрасывают его на ходу из поезда.

В этих пассажах, среди крестьян, в трактирах, при виде поездов, которые хоть и числятся в расписании, но не ходят, Круммахер гибнет из–за скудости воображения и из–за неподражаемой нелепости своих вопросов. В этих сценах халиконийцы становятся почти халиконичными; с непередаваемым душевным спокойствием они изгоняют этого сыщика.

Это не простая книга, она не для любителей «Бильда», которые черпают мудрость и информацию из того неподражаемого листка, где даже «правдивые сообщения» увязают в болоте языковой лживости. Не годится она и для избалованных телевидением, для тех, кому надо все быстренько показать в картинках. Это интеллектуальная книга, написанная остро мыслящим интеллектуалом, — и, однако же, увлекательная для тех, кто еще способен наслаждаться перлами языка.

Встречаются сцены, где перехватывает дыхание, где умолкает сатира: например, тот миг, когда Шнипфмайер узнает о предательстве своего друга, барона Гайсхабера; когда дают определение взгляду и очкам министра полиции Гиммлера: «Никто до сих пор не вправе утверждать, что тот на него смотрит, зато каждый чувствует, что за ним следят». Это говорится о том самом министре, который несколькими сценами позже выглядит вполне любезно и прилично — как приличны Эйхман и Барбье! — о том самом министре, который отвергает дискуссии, ибо «дискуссии во все времена обозначали начало конца для любого органически упорядоченного общества». Так, среди развалин есть убогое жилье под названием «Вилла Ванфрид». И на этой вилле «даром отдают кирпичную пыль», а предатель–барон «прячет свой взгляд в собственной душевности». Город творит новую форму вежливости: «Однажды утром целые ряды домов приветствовали своих жителей, сняв шляпу» или: «Масляная коптилка мерцала перед разверстой, многометровой бомбовой воронкой, которая словно бы прислушивалась, как ушная раковина». Тогда же издается указ говорить не о «людях при оружии», а о «людях при мундирах». Ибо «тип человека уже определен, коль скоро он носит мундир». Языковые ПЕРЛЫ подобной меткости — почти на каждой странице.

Крауса надо однозначно различать от Шнипфмайера, который, руководствуясь своим компасом приличий, порой беспомощно топчется на месте. «Шнипфмайер обладал репертуаром характерных жестов ушедшего поколения, милые сердцу черты минувшего времени, которые были им сохранены»; когда государство «никоим образом не ставит себе целью взывать к состраданию… один только ужас мог окончательно застращать» — это не время Шнипфмайера. И тогда «группы повешенных и умерших почтовых вредителей, декорированные цветами Великохаликонии и ее знаками отличия, раскачиваются, будто флажки на спешно воздвигнутых там и сям триумфальных арках» в «непревзойденном богатстве фигур кукольного театра, где почтительные стайки детей при помощи вооруженных палками учителей на примере этих трупов как наглядных пособий изучают азы анатомии». Автор подробно рисует помпезное ничтожество приемов, которые сегодня принято называть party, дает тонкий анализ милитаризма, который мог бы оказаться пародией на Юнгера.

Нет, совсем не легкое чтиво, и, однако, чтение не только для интеллектуалов: тот, кто способен отличить Пруста от той жвачки, которую дает «Бильд», мог бы вновь открыть для себя язык как средство Сопротивления.

Эта книга поистине имела свою судьбу: она была одной из немногих, которые лежали в «ящике»: написанная в лагерях и тюрьмах, она появилась в 1946 году тиражом в 5000 экземпляров, из которых отдельные до сих пор имеются в наличии. Спустя тридцать семь лет она переиздана, не слишком поздно для этого поворотного периода, который должен обострить тягу к языковому сопротивлению — в обществе, где слово «антифашист» почти превратилось в ругательство, потому что эти антифашисты, они ведь были коммунистами. Таков был и Вернер Краус, антифашист и коммунист — здесь у нас это предпочитают называть на вполне бюргерский лад: борец против нацизма — а ля Фильбингер473. Тут великохаликонийцы разделились — или позволили себя разделить. И в гладкой речи Вольфганга Мишника474вдруг мелькает словцо, которое в свое время могло стоить жизни: «нытик». «Нытики» были те, кто подгорелое какао называл подгорелым, кто уже в 1942 году считал войну проигранной. Или есть у нас, к примеру, глава пресс–центра, член правительства, который, на мой взгляд, был принят с чересчур широкими ухмылками, изготовитель «Бильда», делающий картинки для правительства. «Бильд» изготавливает инструкции о том, как надо говорить и думать, осуществляет на практике «совращенное мышление», целые континенты проблем, расплющенные до уровня бильдовских заголовков. И не будем обольщаться мыслью, что и мы не подвержены воздействию этих инструкций для языка и мысли и что мы не подчиняемся им, пусть даже не без тихого сопротивления.

Конец «ПИ» совершенно неожиданный, он тих, лишен сатиры, без полетов фантазии, болезненна для восприятия почти халиконическая конфронтация арестанта со временем, с вечностью минут и секунд, со скукой — и встречаются фразы, которые именно тихие и религиозные, где арестант хочет отказаться от приема пищи и размышляет о том, что, отказываясь принять хлеб, он тем отрекается от Христа, — поистине удивительные мысли для коммуниста, ибо в этих последних строках Краус, без сомнения, говорит о себе и своих страданиях, которые он испытывает при наличии таких «порядочных ребят», как его мучители.

«Порядочность», «порядочные» — это тоже ключевые понятия в данной книге, они сигнализируют: ужас, но, «как видно, человек по большей части оказывается сильнее тех, кто нападает на его существование как человека», и еще где–то у Крауса встречается «оберегаемый Аид фельетона» Великохаликонийской всеобщей газеты, тот самый оберегаемый подземный мир, в котором обитаем и мы с вами. Следует поблагодарить издательство Клостермана, которое в эти дни, когда многие издательства охвачены паникой, переиздаетэтукнигу, не утратившую своей актуальности. Удастся ли нам, великохаликонийцам, когда–нибудь достичь состояния халкионического покоя? Что–то непохоже.

1983