Когда французский писатель Леон Блуа89писал рекомендации к карикатурам на знаменитых французов для своего друга художника де Гру90, то рядом с именем Бальзака он написал: «Глаз, ничего, кроме глаза». И в самом деле, глаза — самое прекрасное в физиономии Бальзака, большие, темные, сверкающие глаза, так пристально вглядывавшиеся в современность. И этот его жест на знаменитой фотографии, когда он маленькой, немного неловкой рукой хватается за сердце, — только его жест, достойное творца отсутствие предрассудков сквозит в этом жесте, словно он хочет нас заверить: я невиновен.

Книг больше, чем прожитых лет, образов больше, чем у Шекспира, и все как бы походя — неоценимый материал для социологических сравнений. Когда я читаю, что скромный, «по–монастырски простой» завтрак поистине благочестивых людей во время поста был следующим: камбала под белым соусом с картофелем, салат и четыре вазы с фруктами: персики, виноград, клубника и зеленый миндаль; на закуску — сотовый мед, масло, редиска, огурцы и сардины, — я всегда задаюсь вопросом: что, за это время укрепилась мораль поста или же оскудело наше меню? Хозяин и администрация, жилищное дело и благотворительная деятельность, жизнь мелкого или крупного торговца, мелкого или крупного банкира, жизнь в деревне, в маленьком городке и, разумеется, в Париже; бесчисленные или, лучше сказать, все социальные сферы; печатники и издатели, уголовники и правоведы; точный социологический анализ проституции, журналистики и сцены — и все это как бы походя, ибо в центре стоят образы, ни один из которых нельзя назвать второстепенным. У каждого изображаемого круга — свой жаргон: у крестьян и куртизанок, юристов и журналистов, преступников и полицейских, и — опять–таки походя — целая философия тайной полиции, представленная в образах Корантена, папаши Перада, Биби–Люпена91; философия денег, расточительства, бережливости и алчности: два миллиона франков барона Нусингена за одну–единственную ночь любви92и папаша Гранде93, семнадцатикратный миллионер, по–крестьянски хитрый, который жалуется на перерасход сахара и чуть не до смерти доводит свою дочь из–за шести тысяч франков (ей же и принадлежащих). История старьевщичества в «Сельском священнике», где не только затронуты, но и показаны и прогресс и традиции, да вдобавок еще звучит тема помощи развивающимся предприятиям.

Непостижимое богатство, непостижимая страсть в больших сверкающих глазах — и трагедия этой маленькой, почти неловкой руки, так мало ухватившей от этой жизни, от этого мира и ничего почти не удержавшей. Даже если бы он начал в шестнадцать лет, то на каждый год жизни приходится по две книги, и все они поразительно разные, но никогда не скучные. Да, да, он был склонен разбрасываться, уносился в своих вымыслах так далеко, что порой и сам не знал, как связать концы с концами; у него чересчур много слезливых девок, раскаявшихся воров, чересчур много герцогинь, мечтательных газетчиков, но зато как крепости высятся «Евгения Гранде», «Алхимик», «Отец Горио», «Утраченные иллюзии» и «Блеск и нищета куртизанок», «Кузина Бетта», «Кузен Понс» — хотелось бы перечислить почти все, ибо у него даже то, что кажется не совсем удачным, великолепно. Достаточно вспомнить хотя бы мелкого проходимца Бридо из «Жизни холостяка», который «передал сообщение Наполеону при Монтеро» и всю свою пропащую жизнь тянул со своей семьи моральную и финансовую ренту за эту хвастливую болтовню, и тогда слабости «Беатрисы» кажутся мне столь же несущественными, как и длинноты «Сельского священника». А если «Contes Drôlatiques»94кому–то покажутся слишком грубыми, тот пусть раскроет книгу мистики95. «Публичные женщины, взявшись за перо, упражняются в хорошем слоге и возвышенных чувствах, ну а знатные дамы, что всю свою жизнь упражняются в хорошем слоге и возвышенных чувствах, пишут точь–в–точь так, как девки действуют». Это говорит король каторжников Коллен (Вотрен и аббат Карлос Эррера одновременно) королю правосудия генеральному прокурору Гранвилю96.

Я рад признать: вот уже и наши дети открыли для себя Бальзака, и то и дело я нахожу среди школьных учебников, на ночных столиках и возле подушек красивые томики издательства «Ровольт». А недавно кто–то из них спросил: «А где «Блеск и нищета куртизанок»?» Мы слегка всполошились, но потом вспомнили, что в таком случае нам следовало бы прятать от детей даже ежедневные газеты: гомосексуалист, бывший священник, обвиняется в убийстве проституирующего мальчика; и поучительные статистические данные о кёльнском преступном мире, что может похвастаться шестью тысячами представительниц той профессии, которой занимались и Торпиль, и госпожа дю Валь–Нобль97. В конце концов, я тоже начал читать Бальзака лет в шестнадцать — семнадцать, карманное издание «Ровольт» в холщовом переплете цвета песка, и мне не было еще шестнадцати, когда я прочел «Преступление и наказание» Достоевского.

Безопасные книги — вообще не книги: интенсивная чувственность Мориака, пусть даже насыщенная благочестием, например в «Прокаженном и святой», представляется мне более опасной, нежели «Блеск и нищета куртизанок». Аромат пиний, лето, красивые француженки, пусть даже с молитвенниками в руках: кто же поймет страдания мальчика? А разве ребенок может понять то, чего еще не знает? Я не могу решиться убрать с полки «Блеск и нищету куртизанок», но вот «Contes Drôlatiques»… они не лучшее творение Бальзака, ибо он был широк, он был непостижим, но Рабле он не был98.

1964