Разговоры о поисках нового реализма, возникшие вокруг «Группы 61», журнала «Кюрбискерн», различных малых издательств и Кёльнской школы, родились не на пустом месте; наша литература до сих пор не открыла для себя мир труда, не говоря уже о мире трудящихся. Правда, литература о войне с известной степенью отстранения представляла нам рабочего как солдата. Сколь деликатно должно быть приобщение литературы к миру рабочих, стало видно в ходе дурацких споров вокруг Макса фон дер Грюна, который неожиданно угодил между двумя блоками, проявляющими некоторуюзаинтересованностьв изображении мира рабочих, — между профсоюзами и промышленностью, в качестве же третьего блока надлежит воспринимать тех, кто предпочитает, чтобы их мир, иными словами, мир тех, кто живет в нем, был представлен отстраненно, что также можно назватьутрированным.На Западе в течение десятилетий было принято относиться (себя я тоже числю среди тех, у кого это было принято) к социалистическому реализму со снисходительной усмешкой. Отмщение уже дает себя знать, и на этом дело не остановится. Все авторы, режиссеры, графики из Польши, Чехословакии, Югославии, Советского Союза, которые пользуются популярностью здесь, на Западе, самим фактом своего существования как бы доказывают, что социалистический реализм — будь это даже ненавистный догматический антипод — не сковал и не выхолостил авторов в тех странах, где он правит. Единственно неприемлемым в социалистическом реализме является навязанный ему доктринерский догматический оптимизм, который не только отчасти, но почти буквально соответствует тому исступленному требованию целостного мира, которое по сю пору еще не отзвучало у нас. И однако же требование целостного мира, требование христианского искусства и литературы — это всего лишь перевоплощенное желание увидеть греческого deus ex machina246, который играючи, непринужденно разрешает все проблемы. По масштабам своим роль deus ex machina в христианской литературе (как, например, у Клоделя) взяла на себя благость, что производило весьма тягостное впечатление, не менее тягостное, чем вменяемый в обязанность социалистическим реализмом оптимистический финал. Западу, который ничтоже сумняшеся продолжает считать себя христианским, еще предстоит не только пережить крушение, но и (что гораздо важней) увидеть его и открыто в том признаться. Всего лишь на полпоколения хватило периода добропорядочной христианской литературы, и очень может быть, что недалек тот день, когда будут классифицировать того же Грасса как великого «западника».

Возможно, развитие мирового искусства и литературы примет иное направление: Западу наскучат его формалистические игры, и он пустится на поиски нового реализма. Поп, оп и хеппенинг247— суть промежуточные станции, где переворачивается с ног на голову вся западная эстетика, мечтой которой неизменно пребудет греческий идеал, впрочем, оно и к лучшему: разрушение есть первейшая задача художника и писателя. Востоку тоже придется проделать все эти «формалистические» трюки, судьба ни от чего его не убережет (художник или писатель, которого судьба от чего–либо уберегла или он сам постарался от чего–либо себя уберечь, таковым отнюдь не является), и он все–таки вернется к своей на удивление живучей реалистической традиции. Здесь — равно как и там — еще много будет разного рода метаний. Каждый, без исключения каждый государственный деятель в сердце своем лелеет мечту о мире целостном и невредимом, о поддерживающей его политику литературе, не важно, исполнена ли она западнохристианской благостыни или социалистического реализма, которому вовсе не возбраняется быть критическим, лишь бы в финале он обратился к добру.

«Раковый корпус» Солженицына мог бы стать связующим звеном между старым и обновленным социалистическим реализмом, мог бы стать образцом для в общем–то довольно жалких потуг нового реализма здесь, у нас. Досада, которую вызывает у некоторых западных авторов популярность романа (а вскоре к ним, без сомнения, присоединятся и восточные), проистекает из несоответствия их собственного положения и возможностей: свои стихи они пишут прозой — величественно–астматическая поэзия момента.

При чтении «Ракового корпуса» нельзя ни на секунду забывать, что действие романа происходит в 1955 году — спустя два года после смерти Сталина, когда настало время реабилитаций, время великих надежд. Оба главных героя — Русанов и Костоглотов — противопоставлены друг другу. Первый по природе своей и по характеру — функционер оппортунистического склада, специалист по анкетам и допросам, к тому же еще и доносчик, человек, пользующийся привилегиями, и вот он внезапно для себя — время поджимает, а путь до Москвы долгий — оказывается в совершенно рядовой раковой клинике для пролетариев. О чем же он так сокрушается? О своем отдельном туалете! «Хоть бы уборной пользоваться отдельной от людей! Какая здесь уборная! Кабины не отгорожены! Всё на виду». И как примечание к его ламентациям в скобках слова автора, поскольку пользование общедоступным туалетом и общедоступной ванной неизбежно подрывает авторитет функционера: «По месту службы Русанов всегда ходил на другой этаж, но в уборную не общего доступа». Пораженный раковой опухолью и сам являющийся опухолью на теле общества, он льет еще более горькие слезы: «В то прекрасное честное время, в тридцать седьмом — тридцать восьмом году, заметно очищалась общественная атмосфера, так легко стало дышаться. Все лгуны, клеветники, слишком смелые любители самокритики или слишком заумные интеллигентики исчезли, заткнулись, притаились, а люди принципиальные, устойчивые, преданные друзья Русанова и он сам, ходили с достойно поднятой головой». И не случайно в конце романа дочь Русанова, Алла, будущая писательница, которая, о чем нетрудно догадаться, преуспеет на этом поприще, говорит: «При неверных мыслях или чуждых настроениях искренность только усиливает вредное действие произведения. Искренностьвредна.Субъективная искренность может оказаться против правдивости показа жизни — вот эту диалектику вы понимаете?» Так говорит она Дёмке, соседу по палате ее отца, униженного до уровня пациента–пролетария. И именно в уста этой бодрой, энергичной, самоуверенной юной Аллы Солженицын как бы в насмешку вкладывает заключительные слова романа. Своему измученному раковой опухолью и раковыми ночными кошмарами отцу, которого тревожит возможное возвращение из лагерей тех, кто попал туда по его доносу, она говорит (и это самая последняя фраза первой части романа): «…Ни о чем не беспокойся! Всё–всё–всё будет отлично!»

Костоглотов, навечно сосланный в Уш–Терек, забытую богом дыру, как ни странно, не без тепла вспоминает о своей ссылке, о тамошних друзьях — чете врачей Кадминых, об их собаках и кошках, он предается размышлениям о том, о чем, может быть, действительно стоит поразмышлять: что понятия роскошь и потребление относительны. Его, костоглотовского возвращения, дожидается, быть может, какой–нибудь новый Русанов, который в свое время донес на него, чтобы сохранить целостность мира.

Роман богат действующими лицами: врачи, медицинские сестры, уборщицы, посетители; достойно удивления все, что роман сообщает о тщательном, добросовестном лечении в Советском Союзе — и это в 1955 году. Книга исполнена горечи — но и бодрости, и вот еще чего я не могу понять: почему эта книга не могла или не должна выйти в Советском Союзе? Тот факт, что на свете существуют раковые больные, казалось бы, не должен смущать даже самых рьяных адептов «лучшего будущего», а признание того, что существуют также и общественные опухоли и эти опухоли отнюдь не писатели, а «русановы», могло бы лишь раскрепостить социалистический реализм и сделать его литературу конкурентоспособной, как, например, роман Солженицына. В бесчисленных диалогах роман показывает нам также неуемную жажду знаний, присущую советскому человеку, который все читает, читает и становится разговорчив до болтливости.

Разве рак нельзя победить также с помощью разрушения?

1969