В начале и в середине тридцатых годов романы Франсуа Мориака были для нас открытиями почти экзотического свойства: южнофранцузский католицизм, аромат пиний, виноградники, «аристократия бутылочной пробки», супружество как тюрьма, прекрасные, впечатлительные молодые женщины, расшатывающие решетки этой тюрьмы; чуждо и незабываемо, еще более чуждо, нежели баварский вариант той религии и церкви, к которой мы себя причисляем164, — католической. Там были, конечно, свои опознавательные знаки: «Которое у нас нынче воскресенье после Троицы?» — и даже явные реликты тех времен, которые семья моей матери почитала за «лучшие времена»: французские молитвенники для молодых дам из «хорошего общества», перевозимые с квартиры на квартиру в картонках и сундучках из сомнительного наследства каких–то тетушек и двоюродных бабушек, молитвенники, полные той тонкой, изящно сплетенной, столь же чувственной, сколь и чувствительной мистики, которая довольно сильно отдает янсенизмом165.«Le baiser aux lepreux», «Thérèse Desqueyroux»166, «Клубок змей» —религиозная экзотика, которую как раз и намеревалось искоренить немецкое молодежное движение: последние вздохи, последние крики католицизма, вместе с мукой коего погибнет и его радость.

Поймет ли кто–нибудь когда–нибудь, что кто–то может быть католиком так же, как негр негром? Тогда не понадобятся ни вопросы, ни разъяснения. Это как бы дано свыше. Зачем задавать вопрос: «Почему вы веруете?» — или отвечать на него. «Почему я верую?» Ведь это ни в коем случае не вопрос совести и не, так сказать, ответ по совести. Это просто заслуживает доверия или нет. А кому это последнее представляется недостоверным, тому и разъяснения не помогут. Для меня некоторые объяснения неверия иной раз так же мучительны, как и объяснения веры. Что отличает думающего, интеллектуального, лево–или правокатолика от какого–нибудь португальского батрака, который не только Тейяра167не читал, но, может быть, даже вовсе читать не умеет; в чем разница между ними, когда они погружают руку в чашу со святой водой, крестятся и преклоняют колена? Я полагаю, эта разница не так уж велика.

Я читаю расписание школы, принадлежащей общине Девы Марии, которую Мориак посещал году эдак в 1905–м в Бордо: семь часов — причастие и месса, девять часов — торжественная месса, в половине одиннадцатого — богословие, в половине второго — вечерня; и дальше я читаю у Мориака: «Я прошу прощения у марианистов168, воспитывавших меня, но я утверждаю, что году эдак в 1905–м религиозное воспитание у нас было равно нулю. Я утверждаю, что у них ни один ученик моего класса не смог бы даже в самых общих чертах ответить на вопросы, на которые любой католик знает ответ. Зато наши учителя отлично умели погружать нас в религиозную атмосферу, в которой протекали все дни напролет, они формировали у нас не католическое мышление, а католическую чувствительность».

О Господи! Я не верю, что какое–то католическое мышление имеет хоть малейшие шансы «сохранить для церкви» того португальского крестьянина, если ему придет в голову, что его столетиями эксплуатировали, обманывали, предавали, в том числе и церковь со своей корпорацией. Если он задумается, то для него будет существовать уже только марксистское мышление. Католическое, христианское действие, быть может, и убедило бы его. Между тем со времен детства Мориака, с двадцатых и тридцатых годов, когда мы зачитывались его незабываемыми, казавшимися нам экзотическими романами, католическая среда (аристократическая, буржуазная, мещанская — католический пролетариат я до сих пор обнаружил только в одной–единстве иной стране — в Ирландии) уже не избавление; тот, кто опускает руку в чашу со святой водою и преклоняет колена, тот — католик, и подобно тому, как браки совершаются на небесах, именно там, а не здесь будет проверена истинность объяснений веры и неверия. Чем больше прогрессирует католическое мышление, тем незначительнее, проще будут его отличительные признаки. Это как бы дано свыше, и единственное, на что мы можем надеяться, так это на милосердие, но не думающих католиков, а милосердие атеистов. Разумеется, есть еще мечты, прекрасные, великие мечты, к примеру, в моей душе еще живет мечта о рыцаре, что своим мечом добывает справедливость для бедняков, мечта о деве, что принимает сторону рыцаря, и другие подобные воспоминания, лотарингские и бургундско–брабантские169, так что мне кажется, будто я не только понимаю эту мечту, но и могу счесть ее прекрасной — потому что я не француз. У рыцаря и девы мог найтись лишь один шанс против их собственного общества, их собственного окружения в лице тех, кто отрицал западную культуру в течение девятнадцати столетий.

Грядут тяжелые времена для католиков и негров, как, впрочем, и для белых, и для негров–католиков. Наверное, они должны выйти навстречу друг другу не с кровавыми транспарантами, а со словами Уильяма Батлера Йейтса: «Я беден170, и у меня есть лишь моя мечта. Ступай осторожнее, а то наступишь на мою мечту».

1965