Среди публицистов, издающихся в Федеративной Республике, Гюнтер Вальраф с его репортажами находится в исключительном положении. Его нельзя назвать репортером в традиционном смысле — репортером, который выискивает факты, берет интервью и на основе всего этого пишет свои корреспонденции. Нельзя его назвать и эссеистом, который, получив определенную информацию, предается абстрактным умозаключениям и рассуждениям. Не принадлежит он и к литераторам, в своих романах и рассказах изображающим ту социальную среду, которую у нас принято несколько снисходительно называть «миром труда». Все это общепринятые, так сказать, законные жанры публицистики. Вальраф же избрал иной метод, он проникает внутрь ситуации, которую намерен описать, «внедряется» в нее, полностью растворяется в ней, язык, которым он пишет свои репортажи, чужд каких бы то ни было «преувеличений», он даже не прибегает к жаргонным словам и выражениям, которые, что бы там ни говорили, несут определенную художественную нагрузку. То, что его корреспонденции вызывают столько споров, связано, видимо, с тем, что он не пользуется ни языком повелеваемых, который обычно называют «языком рабов», ни языком повелевающих. Если Вальраф и цитирует выражения сильных мира сего, щедро демонстрируя их манеру изъясняться, — например, язык канцелярских служащих, военного священника, руководителя курсов гражданской обороны, — то цитата выполняет определенную функцию: она показывает, что скрывается за покровительственным пренебрежением или лестью. Самый неприятный экземпляр из этой компании — военный священник, изображенный в очерке «Убийство именем Божьим», где он — чтобы добиться расположения «малых сих» — весьма примитивно использует солдатский жаргон времен второй мировой войны. Здесь «господин» снисходит к «рабам», разыгрывая из себя такого же сирого и неимущего ради того только, чтобы «всучить» солдатам свою в высшей степени сомнительную «весть»; но что самое отвратительное — жаргон; он безнадежно устарел, священник опоздал на несколько исторических эпох.

Людей, находящихся в экстремальной социальной или политической ситуации, которым теле–или радиорепортеры чуть ли не засовывают в рот микрофон, домогаясь от них высказываний на ту или иную тему, всегда упрекают в том, что их–де словарный запас крайне ограничен. В сущности говоря, это означает одно — то, что они не владеют языком господствующих классов. И по причине вполне понятной нерешительности, возникающей оттого, что им постоянно внушают, будто их язык вульгарен и неприличен, не отвечает никаким общепринятым разговорным и литературным нормам, и поскольку они это ощущают, они вообще отказываются говорить на своем жаргоне. То, что этот жаргон очень сочен или воспринимается таковым, замечают всегда те, кто не испытывает на самом себе власть ситуации. Жаргон сутенеров, проституток или налетчиков, естественно, воспринимается теми, кто не зарабатывает себе на хлеб в роли сутенера, проститутки или налетчика, в высшей степени «поэтически». Определенному сорту молодых нахальных, что называется, «шикарных» женщин, которым посчастливилось выйти замуж за преуспевающего бизнесмена или промышленника, очень нравится в доверительной беседе нет–нет да и ввернуть в свою речь словечко, заимствованное из жаргона проституток, например, такие восхитительные выражения: «А мой фрайер заколачивает вовсю». Такие вещи очень нравятся любителям сладкой жизни.

В очерках Вальрафа нет ничего, что удовлетворяло бы таким вкусам, в них нет ни следа пикантности, ни тени «шика». Они ни в коем случае не рассчитаны на то, чтобы поставлять скучающим прожигателям жизни экзотические словечки и обороты. Репортажи Вальрафа вовсе не написаны «лихо» или элегантно, они с трудом «перевариваются». При ближайшем рассмотрении в них можно обнаружить крупицы неподдельного юмора (правда, самого мрачного, самого горького), — не успев произнести слово «юмор», я тотчас же спешу взять его обратно, поскольку оно может быть превратно истолковано, допуская всякого рода увертки. Интересно, кто захотел бы оказаться в ситуации, которую неоднократно описывал Вальраф, кто пожелал бы очутиться в полной зависимости от капризов и прихотей баронессы фон Карлович, в беспрекословном подчинении у военного священника, требующего подать ему (ха–ха–ха!) вместо чашки кофе порцию «негритянского пота», кому понравилось бы слоняться по Берлину с рекламными щитами на спине и груди, где написано: «Студент, исключенный за участие в демонстрациях, ищет жилье и любую работу». Да, весьма небезопасная для жизни игра.

Не исключено, что кое–кто за границей склонен думать, будто западногерманские студенты и интеллигенция раздувают опасность, связанную с феноменом Акселя Шпрингера. При этом легко забывают о том, что излюбленным полем деятельности г–на Шпрингера является Берлин; что его газеты, расходящиеся по Западной Германии наряду с множеством других изданий, в Берлине оказывают решающее влияние на формирование общественного мнения и почти безраздельно господствуют на газетном рынке. Подвергнутое направленной демагогической обработке население Берлина, с которым Гюнтер Вальраф, скрывающийся под маской «человека–рекламы», вступает в небезопасный для жизни контакт, целиком результат шпрингеровских манипуляций.

Разумеется, не все репортажи Вальрафа типичны только для Федеративной Республики. Проблемы людей, отторгнутых обществом, бездомных, помещенных в лечебницы для алкоголиков, существуют и в других странах. В констатации этого факта мало утешительного. Разумеется, специфически западногерманскими являются репортажи «Убийство именем Божьим», «Вестфальские порядки», «Напалм? — Да, и аминь», «Чистый Берлин».

Яне могу анализировать каждый репортаж в отдельности, они сами говорят за себя и способны произвести на иностранцев самое экзотическое впечатление. Как нечто экзотическое воспринимаю их и я. Примером такого рода экзотики мне представляется репортаж «Убийство именем Божьим». Те грубые, на удивление непристойные приемы, посредством которых служители католической церкви влезают в душу своей пастве, напоминают аналогичную процедуру, которую мне довелось пережить в 1938 году. В утешение мне приходится ограничиться банальным комментарием — ничего не изменилось. Ничего. На этом социальном уровне, среди таких людей склонность к рефлексии, к размышлению воспринимается как подозрение в интеллигентности, а быть интеллигентом — это самый тяжкий грех, в каком только можно подозревать человека. В этом репортаже показано, как используемый в демагогических целях жаргон становится средством отвратительного, полного эксгибиционистского сладострастия283заигрывания с отверженными, способом — надеюсь, неудачным — «снизойти» до них. И того и другого — заигрывания и пренебрежительной снисходительности — избегает Вальраф.

В Федеративной Республике вызывает споры прежде всего сам метод сбора информации284, используемый Вальрафом, его проникновение в определенного рода ситуации и положения под каким–либо предлогом или под чужим именем. Если тщательно вчитаться в его репортажи, рассмотреть их по существу, то становится ясно, что в них, во всех без исключения, вскрываются тайные пружины механизма власти, той власти, которая одни формы журналистского расследования считает вполне джентльменскими, а другие — в том числе и метод Вальрафа — неприемлемыми. Не только пресса, падкая на сенсации, но и серьезные издания, в том числе и те, которые пользуются репутацией «остро критических», придерживаются определенных правил игры. Но не Вальраф. Он ненаблюдаетфакты, даже если и приглашает высказаться противную сторону. Он погружается в ситуацию и освещает ее с позиций человека, занимающего в обществе подчиненное положение. Он всегда действенен. Особый шум, конечно же, вызвали его методы сбора информации, когда он писал очерк о напалмовых бомбах. Его упрекнули в том, что он нарушил тайну исповеди. Но это не выдерживает никакой критики даже с чисто теологической точки зрения — ведь тайну исповеди может нарушить лишь тот, кто исповедует, а уж никак не тот, кто исповедуется, пусть даже и притворно. Премилую роль во всем этом сыграло КИА (Католическое информационное агентство), цитировавшее высказывания Вальрафа о Вальрафе, который в свою очередь привел отзыв врачей бундесвера о самом себе— они уволили его как «человека с отклонениями от нормы, негодного к военной службе ни в военное, ни в мирное время». Разумеется, все это — совершенно законные приемы, принятые на вооружение современными журналистами, в том числе и тонко рассчитанный ход — донос на самого себя, который нельзя даже опровергнуть, так как приведенное высказывание соответствует истине.

Я нахожу лишь один недостаток в методе Вальрафа — им нельзя пользоваться достаточно долго, поскольку его автор приобрел слишком широкую известность. Напрашивается единственный выход — нам нужен не один, а много — пять, шесть, десяток Вальрафов!

А тем временем даже один западногерманский суд одобрил — не мог не одобрить — его метод, отклонив выдвинутое против Вальрафа обвинение в незаконном присвоении полномочий должностного лица.

1971