Ставить отметки после двадцати лет существования Федеративной Республики Германии? Я не домашний учитель. Я писатель и гражданин Федеративной Республики Германии, иными словами, гражданин государства, не виновного ни в каком преступлении, оно, быть может, виновато лишь в том, что неверно оценивает свои внешнеполитические позиции и отказывается признать неумолимые последствия мировой войны, я гражданин государства, во внутренней политике которого я тоже нахожу кое–какие недостатки, во многом оно почти до отвращения болтливо и верноподданно и, несмотря на высокий экономический потенциал, обычно слишком легко идет на уступки. Как гражданин этого государства я хотел бы сделать несколько замечаний о том, что было и что есть.

В достославном соборе моего родного города Кёльна во время епископской заупокойной службы по Конраду Аденауэру в почетном карауле стояли высшие офицерские чины с рыцарскими крестами без свастики, в присутствии двух кардиналов, при всем дипломатическом корпусе, президентах и премьер–министрах многих стран. Все они были вместе, рядом, а это величайшее общественное событие для Федеративной Республики Германии; эту грандиозную траурную церемонию с ее фантастической режиссурой разработал господин Глобке249. Ничто не было забыто, ни многажды опозоренный отец Рейн, ни мать Природа в милой сердцу долине Рейна, и все, все принимали как должное эти шизофренически расковырянные рыцарские кресты нынешней немецкой действительности, из которой выцарапано прошлое.

Я оставляю за собой право на образное видение истории, и этот образ был образом согласия. Но я представляю себе и другие церемонии, которые никогда не имели и не будут иметь места: вся коллегия кардиналов служит заупокойную мессу над горстью безымянного праха из Треблинки или собирается у могилы умершего с голоду советского военнопленного; или: Социал–демократическая партия Германии приглашается на грандиозный траурный акт покаяния перед той женщиной, труп которой был брошен в канал ландвера250.

Я прекрасно сознаю, что с точки зрения политики все эти воображаемые картины абсолютно нереалистичны, ибо они ничего не дают, подобные представления неразумны, поэтичны, ведь тот паровой каток, имя которому — «жизнь продолжается», и на самом деле существует.

Упущение после 1945 года состоит в том, что христиане непоколебимо и, что называется, «с пеной у рта» боятся социализма и всячески поносят это вопиющее к небесам средство устрашения. У Германии был однажды шанс воспользоваться проигранной войной и возникшим в результате бомбежек и всеобщего обнищания почти уже демократическим равенством шансов и условий как «подаренной революцией». Позволили бы Германии союзные державы действительно использовать этот шанс, сегодня вопрос чисто гипотетический, ибо отличия в развитии ФРГ и ГДР неумолимы. Христиане и марксисты, возможно, и могли бы быть заодно, и, не согнись они под давлением интересов тогдашних оккупационных властей, быть может, и возникла бы третья сила, которая в случае необходимости могла бы противостоять тогдашним оккупационным властям. Вместо этого обе части Германии покорились «продиктованным» формам общественного устройства. Молодежь Востока и Запада Европы начинает ощущать этот диктат и восстает против него, чтобы добиться перемен там, где почитает устаревшими, неискренними и фальшивыми прежние формы и содержание.

Перемены в мире и в обществе всегда достигаются меньшинствами, которые проверяют, и без всякого почтения, то, что им предписано свыше.

Не существует никакого «вышестоящего» авторитета. Авторитет должен еще сам себя создать, утвердиться, должен быть постоянно готов к диалогу, к критике, иными словами, к экзамену. Авторитет может только возникнуть, «предписать» его нельзя. Он может советовать и консультировать, а это всегда проблематично, если одна–единственная личность или институция претендует быть «авторитетом», будь то политик, партийный функционер, профессор, фельдфебель, учитель, судья, священник, партия, политбюро или правительство. Он должен так же подлежать критике и иронии, как и защищаемая им точка зрения или выдвигаемые им требования. Итак, если сегодня «вышестоящие» авторитеты будут критиковаться и оспариваться, то это отрадный знак. Поскольку вовсе не важно, в меньшинстве ли «мятежная» молодежь и будет ли ее выступление по тем или иным поводам «раздуто». Важным и решающим является то, как ведет себя зачастую довольно невнятное большинство; присоединится ли оно к имеющимся авторитетам, станет ли искать у них защиты или — о так называемом среднем пути, по–видимому, и речи быть не может, ибо среднего пути просто не существует! — или же разовьется третья сила, сравнимая с той, что грезится молодым в ЧССР: не капитализм, не скрытоколониальный коммунизм, управляемый из Москвы, а собственный путь к социализму. Вопрос не в «обычности» или «необычности», вопрос в том, действовать или реагировать. До сей поры поведение существующего общества в политическом смысле было только реактивным, что неудержимо ведет к реакции.

По этой же причине и внепарламентская оппозиция251в Федеративной Республике для меня естественное следствие прежнего развития. По природе своей всякий художник принадлежит к внепарламентской оппозиции, не всегда будучи готовым принять это звание. Итак, поскольку я не только испытываю большую симпатию к внепарламентской оппозиции, но и очень внимательно слежу за ее деятельностью, то порой я даже вмешиваюсь в ее дела. Что меня тревожит и что я считаю жизнеопасным, так это связь секс–волны с внепарламентской оппозицией. Я полагаю, что здесь речь идет уже не просто о псевдокоммерческом элементе, а о возникновении своего рода секс–фашизма. Я говорю об этом без обиняков. Провозглашаемый промискуитет252вовсе не выход, и уж тем паче не демократический выход; собственно говоря, это выход элитарный. Элита всегда могла себе позволить и позволяла промискуитет, не важно, при каких религиозных предпосылках существовала тогдашняя культура. И, по–моему, внепарламентская оппозиция, чья декларируемая цель — демократизация общества и упразднение или отстранение любых авторитетов (и тут я целиком и полностью «за», включая упразднение церковного авторитета, так же как и светского), итак, внепарламентская оппозиция, покуда она взлетает на секс–волне или секс–волна захлестывает ее, внепарламентская оппозиция создает так много «violence» (я могу воспользоваться здесь только английским словом), что открывает путь новым репрессиям, хотя теоретически она против так называемых «репрессий». Я полагаю, что секс–волна есть не что иное, как предмет потребления, имеющий хождение во всем буржуазном мире, и даже по происхождению своему он буржуазен. Если внепарламентская оппозиция самым решительным образом не выскажется по этой проблеме, я предвижу ее гибель от промискуитета. Здесь все решает восприятие сексуальности. Бордель и все варианты борделя — типично буржуазные явления. Свободный человек — как идеал, и притом недостижимый, — неподавляем и сексуально, а вот проституция как раз и есть — подавление.

Я боюсь, что политические цели будут коррумпированы этими примесями; тут необходимо четко размежеваться. И печатным органам внепарламентской оппозиции следует уяснить себе, что они, по существу, содействуют буржуазному секс–фашизму.

Мы живем в настоящем, которое содержит в себе и все прошлое. Я не знаю, кто несет ответственность за такие варварские выражения, как «преодоление прошлого» и «возмещение ущерба». Я заявляю о своей непричастности к этим словообразованиям и к их употреблению. Я не верю, что между немцем и евреем моего возраста когда–нибудь могут возникнуть непринужденные отношения. Дружба — да, близость — да, но не непринужденность.

Мне было пятнадцать лет, когда благодаря интригам господ фон Паппена253, фон Шрёдера254и фон Гинденбурга255власть была передана в руки человека, который без обиняков заявил, что уничтожение еврейства входит в его программу. Самое позднее в январе 1944 года, года второй несостоявшейся Олимпиады, вряд ли был хоть один человек из высшего офицерства германского вермахта, который бы не знал, что «окончательное решение» принято и что это словосочетание означает, и, естественно, все они заранее знали, что было, что есть и что может быть с русскими, поляками, чехами и югославами. Я не дипломат и не политик. Я — переживший войну современник, немец и писатель, и мне хотелось бы открыто заявить о том, что всякий молодой немец, отказывающийся от военной службы, мне глубоко симпатичен. Думаю ли я о выковырянном из нашего времени духе прошлого или о сомнительной деятельности нашего тогдашнего канцлера, думаю ли о том самом господине Глобке, с которым не боялся церемониться даже Конрад Аденауэр, или о наших внутриполитических заботах, я должен сказать: двусмысленность положения немцев сохранится еще надолго, даже когда ни один чиновный рот уже не откроется, чтобы произнести что–то антисемитское.

Юноше, который пятнадцати лет от роду, в январе 1933 года, стал подданным террористического государства, я должен задним числом признаться в том, в чем не признался в пятнадцать лет: как не поддаться смятению, когда почти все окружение, будь то буржуазия, аристократия или большая часть пролетариата, пришло в смятение. Тогда я считал себя исключением, теперь я уже себя таковым не считаю, ибо я выжил. Быть исключением или считать себя таковым — это роскошь, которую я себе тогда позволил. И я не стыжусь этого, хотя и не вижу оснований бахвалиться этим, — не премию же за это давать!

Спустя девять Олимпиад я считаю такое по–детски роскошное желание — быть в стороне и все–таки хотеть выжить — волнующим частным пустячком. В конце концов, я служил в германском вермахте, и этого достаточно. Кроме того, мне глубоко антипатичен распространенный мужской порок, коему я тоже более или менее подвержен: бахвальство, анекдоты о собственной хитрости, об опасностях, которых ты избегнул, — жалкая мелочь выживших, одновременно стыдящихся себя и хвастающих напропалую.

И между немцами моего возраста тоже нет простоты отношений, если они не прожили в тесном и доверительном общении с 1933 года по 1945–й, не пережили бок о бок и не прочувствовали каждый нюанс истории тех лет, а это я могу сказать лишь об очень немногих друзьях и родственниках.

Бывали мгновения усталости, которые со стороны могли бы показаться более или менее понятными, как после захвата и оккупации Франции в 1940 году. Ореол славы вдруг пришелся по вкусу многим из тех, кому вовсе не по вкусу были и Гитлер и война. Фанфары, дождь маршальских жезлов, немецкий флаг над Парижем, военные эффекты, а порой и кивки в знак согласия… Это воспоминание для меня мучительнее воспоминания о том, как отец в 1933 году вступил в партию. Я упоминаю эти примеры лишь для того, чтобы показать, как мало простоты может быть в моем общении с немцами моего возраста. Даже самый здоровый немецкий национализм кажется мне до сих пор тяжелой болезнью, и я уже с мукой жду Олимпиады 1972 года в Мюнхене, при условии, что я до нее доживу. Я понимаю, она будет фантастически организована, как и Олимпиада 1936 года в Берлине. Немцев станут превозносить, и они будут очень горды. Я уже теперь отделяю себя от этой рьяно ожидаемой гордости. Я был участником обеих несостоявшихся Олимпиад 1940 и 1944 года, и мне вполне достаточно этих двух. Наконец, в Мюнхене опять, быть может, запоют песню о Германии, а мне, всякий раз как я слышу эту мелодию, чудится совсем другой текст — мне слышатся стихи Пауля Целана256: «Смерть — маэстро из Германии».

Разумеется, ни один немецкий политик не может себе позволить критиковать тот факт, что Олимпиада 1972 года состоится на земле Федеративной Республики, неподалеку от бывших лагерей Дахау и Маутхаузен. Будет звучать этот невыносимый национальный гимн, нации всего мира будут маршировать, поднимать флаги… и все это будет отлично подготовлено, хотя по сей день никто не знает, как быть с этим вторым немецким флагом, с этими другими немцами, которые, конечно, тоже будут маршировать. Есть соображения объявить Мюнхен на время Олимпиады экстерриториальным. Сегодня я позволю себе роскошь даже ввиду здорового немецкого национализма счесть подобные смехотворные предложения проявлениями болезни.

Я боюсь всяких немецких первенств. Мне было пятнадцать лет, когда Гитлер пришел к власти, почти двадцать два, когда началась война, и немногим более двадцати семи, когда она кончилась. Таким образом, я видел и пережил слишком много немецких первенств.

Послевоенное немецкое первенство состояло в том, чтобы за спиной Конрада Аденауэра, который не только по видимости, но и на самом деле создавал новую честь, вновь вытащить на свет старое бесчестие, безвозвратно утраченную честь и все больше, все явственнее ее обелять. И все это — под защитой немецкого экономического первенства. Год 1969, кажется, станет годом германского бундесвера и массового отказа служить в вооруженных силах, и нам еще покажут, кто первенствует в стране.

1969