Речь на открытии Центральной библиотеки в Кёльне

Господин премьер–министр, господин обер–бургомистр, дорогой господин Нестлер445, господин Тюммерс, дорогая Ютта Бонке.

Библиотеки существовали всегда, с тех пор, как люди научились писать или вообще как–то выражать свои мысли, хотя бы на камне. Это были обычно места, где могли получать информацию лица привилегированные, вроде, скажем, библиотеки Сената, о которой упомянул господин Рау, княжеских библиотек, монастырских библиотек, научных библиотек — они известны давно; публичные же библиотеки, народные библиотеки вроде этой, которая сейчас открывается в новой и расширенной форме, — дело новое. Очень новое, поразительно новое, если подумать, как давно уже человечество пишет и издает. Первые библиотеки такого рода возникли где–то в середине прошлого века. Они были задуманы безумцами, мечтателями. Это плод революционных идей, которые обсуждались в кофейнях литераторами, всякими там теоретиками — сегодня бы сказали, левыми интеллектуалами, потом, через образовательные ферейны, читательские общества, они объединили свои силы с либеральным и просвещенным бюргерством, и так пришли к идее публичных библиотек; между прочим, этот трудный путь был довольно тесно связан с развитием немецкого рабочего движения. Не будем забывать этого и сегодня, открывая столь большую, внушительную и роскошную библиотеку. Политикам нужны числа, цифры, статистические данные.Ябы хотел лишь заметить, что один читатель может быть важней целого списка. И еще я хотел бы заметить, что библиотека должна быть местом свободы, убежищем и что никто, кроме библиотекаря, выдающего книги, не вправе интересоваться, кто тут что читает.

Так что я надеюсь, кто–то в этой библиотеке сможет незаметно для других читать и Розу Люксембург, и это не будет зарегистрировано нигде, кроме библиотеки. Я слышал, господин Тюммерс, тут есть такие штучки для контроля, которые могут проверять, не украл ли кто книжку, да? Может, вы попробуете предложить какому–нибудь физику, какому–нибудь технику придумать аппарат, позволяющий установить, кто контролирует читателя. Кому хочется знать, кто что читает. Может же такое быть. Активные политики, любящие и умеющие действовать, я прошу вас, господин Рау, не принимать этого на свой счет, частенько посмеиваются чуть свысока над тем, что они называют книжной премудростью, к вам это, конечно, не относится. При этом, когда они, например, садятся в самолет, полные сил и желания действовать, они забывают, что и в этой штуковине заключена целая масса книжной премудрости. Даже в автомобиле, даже в самой незначительной речи, которую они произносят, скрыто очень много книжной премудрости. Когда я пытаюсь себе представитьнекоегочитателя, мне вспоминается небезызвестный Владимир Ильич Ульянов, называвший себя также Лениным, который, как убедительно описывает Солженицын, ежедневно, регулярно читал, занимался в Цюрихской городской библиотеке. Вероятно, люди, встречавшие его там, считали его немного комичным, чудаковатым русским. Каковым он, возможно, в каком–то смысле и был. Мне вспоминается и другой весьма усердный библиотечный читатель, странный, уж наверняка кому–то казавшийся забавным немец по имени Карл Маркс, который занимался в Лондонской национальной библиотеке. И, подумав про них обоих, я вспоминаю еще одного, по имени Адольф Гитлер, которого уж совершенно не могу представить усердно занимающимся в какой–нибудь библиотеке. О его чтении кое–что известно. Насколько я помню, три, четыре, пять, шесть книг да еще иллюстрированная история Германской империи. И, сравнивая людей по способности к чтению, я прихожу к выводу, что социализм, несмотря на все ужасное, что совершалось его именем, несмотря на все ошибки своего развития, все–таки обладает и, видимо, всегда будет обладать большей притягательной силой, чем кровожадные пошлости нацизма, который я не хочу называть фашизмом, ибо это звучало бы более безобидно. Ведь не случайно же всюду, где социализм был принят добровольно или введен насильно, прежде всего начиналась война с неграмотностью, то есть воспитывался читатель. А это никогда не кончается добром для тех, кто делает читателей читателями. Читающие сограждане не самые послушные, а уж пишущие и подавно. И тем не менее это первое, что там делают. Для индианки из Колумбии и Боливии не нужна цензура, потому что она просто не умеет читать. Иное дело читающий гражданин, он становится бунтовщиком, менее склонным к послушанию. Я не могу раскрыть здесь эту тему во всей полноте, хочу лишь отметить, что чтение — первое, чему учат в таком государстве. Жаждущие чтения народы образуются там. Как писатель я хотел бы констатировать, что книга в библиотеке равносильна второй публикации. Она изымается с рынка, покупается библиотекой для общественности и отдается ей в пользование. Главное же, как указал уже господин Рау, она становится свободна от рынка со всеми его завихрениями. Иногда книга может даже запылиться, но запыленная книга — тоже книга, пыль можно стряхнуть, а в один прекрасный день явится кто–то, желающий ее читать. Вряд ли это утешит политиков и ответственных лиц, для которых важна статистика, посещаемость, но возьмем для сравнения посетителей музеев. В музее выставлены для обозрения гораздо более ценные вещи, чем в библиотеке. Но может найтись какой–нибудь один посетитель, для которого создание музея окажется важней, чем для тысяч или миллионов других, его посещающих. Пожалуйста, не забудьте этого одного, неведомого нам, неведомого никому. Никто не знает, как воздействует чтение, мы этого просто не знаем. И если я привожу вам в пример Ленина и Маркса, этих усердных посетителей библиотек, то не в угрозу, а в утешение.

По этому поводу я хотел бы выразить благодарность городу Кёльну прежде всего в лице его бывшего заведующего отделом культуры господина Хаккенберга, а также земельному правительству, представленному здесь в лице господина премьер–министра Рау, который был тогда министром науки, благодарность за действенную поддержку гражданской инициативы, начатой несколькими кёльнскими гражданами, прежде всего Карлом Келлером, тоже здесь присутствующим, и уже упоминавшейся здесь Germania Judaica, библиотекой по истории немецкого еврейства. Двадцать лет назад это еще не называлось гражданской инициативой, но это была именно гражданская инициатива. И эта библиотека теперь вливается в городскую библиотеку. Можно даже сказать, поглощается ею, что звучит далеко не так добродушно, и я употребляю это слово также с известным сожалением.

Как один из основателей и многолетний председатель по необходимости образовавшегося союза я бы хотел поблагодарить и бюрократию. Я знаю, что это дело весьма непопулярное, поскольку бюрократию и бюрократов модно ругать, к тому же и эту проблему я не могу обсуждать здесь во всей ее полноте, можно, разумеется, немало сказать и против нее, но есть и за, потому что мне приятнее добиваться удовлетворения всех своих требований и прав в рамках некой бюрократии, чем быть зависимым от милости какого–нибудь господина или повелителя. До определенной черты прогресс и бюрократия идут рука об руку, нужно лишь четко определить рамки, и именно бюрократия в лице господина Хаккенберга и господина Рау спасла эту инициативу Germania Judaica. А это очень важный инструмент, который позволял узнать все о Holocaust446еще до того, как сенсационный фильм сделал это действительно злобой дня. Особую благодарность я хотел бы выразить г–же д–ру Ютте Бонке–Кольвиц, ее сотрудникам, которые в течение двадцати лет очень напряженной работы, преодолевая какие–то странные препятствия, препятствия, порожденные шизофреническим отношением нашей общественности к этой теме, я имею в виду судьбу наших еврейских сограждан, сохранили эту библиотеку, спасли ее в результате переговоров, а то и борьбы, сделали ее действительно реальным инструментом, который сегодня поглощается городской библиотекой, здесь всем желающим получить информацию, школьникам, студентам, журналистам, предоставляется богатый материал. А вот средства массовой информации организацию этой библиотеки никак особенно не поддержали, весьма странное отсутствие интереса. Оттого моя благодарность бюрократам, которые нам действительно помогли и спасли этот инструмент. Я также очень рад, что здесь теперь будет находиться и мой архив, не знаю, какая будет от этого польза и может ли быть от этого польза, я лишь надеюсь, что материалы, рабочие материалы не такого уж молодого писателя побудят, быть может, город Кёльн (и уже есть признаки этого) немного больше заботиться о писателях молодых. Может оказаться очень интересным, если здесь будет основан обширный литературный архив с рукописями и менее известных авторов, которые нередко более значительны, чем известные. В заключение я хотел бы еще сказать вам, господин Тюммерс, дорогая Ютта Бонке: если я здесь так подчеркнуто говорил об одном или двух читателях, или даже трех, или четырех, это вовсе не значит, что я вам желаю мало читателей. Я желаю их вам очень много и надеюсь, что среди этих очень многих найдется один или другой, который оправдает существование всей библиотеки. Спасибо вам.

1979