Алоиз Руммель.Тому, кто уже в относительно молодые годы снискал большой успех в литературе, грозит серьезная для писателя, для его искусства, опасность ослепления удачей. Блеск славы особенно опасен для писателя критической направленности. От этого страдает внутренняя правдивость, как сказал однажды Томас Манн, ибо, как пояснил он дальше, писатель уже не обречен на художественную аскезу. Так вот, господин Бёлль, позвольте спросить: осознаете ли вы эту опасность? И если да, как вы с ней справляетесь?

Генрих Бёлль.Почти все подобные вопросы — это вопросы совести. И у общественности нет никакого права требовать от писателя отчет о его взаимоотношениях с собственной совестью. Мы ведь, кажется, не при такой власти живем, чтобы вменить самокритику и публичное покаяние кому–то в обязанность и сделать их привычным общественным ритуалом. В конце концов, у общественности перед глазами то, что писатель публикует. Вот пусть она и разработает средства судить о писателе именно по его публикациям. А все остальное, на мой вкус, слегка отдает сыском и слежкой. Не мое это дело — выявлять тонкие различия между профанацией и проституцией. Наши дедушки и отцы еще знали, что такое публичное лицо. Писатель публикует свои произведения, но он не публичное лицо. Кроме того, то, что вы называете внутренней правдивостью, важно не только для авторов «критической направленности»: столь же важна она и для тех, кто это обозначение — «писатель критической направленности» — к себе не относит. Есть внутренняя правдивость формы, и она много важней внутренней правдивости содержания, ибо содержание— это всегда, так сказать, подарок, поскольку оно всегда — выдуманная правда, вымышленное сообщение, к тому же обретается только в единстве с формой, с ритмом, со своими внутренними законами.

Алоиз Руммель.Как утверждают иные критики, вы, господин Бёлль, принадлежите к числу отставших, старомодных авторов, к числу тех, кто не идет в ногу с общим развитием. Вопрос вот какой: подобные утверждения для вас — хвала или хула? Как вы это воспринимаете? И в чем, на ваш взгляд, выражается в вашем творчестве прогрессивность, а в чем — консерватизм, или, если угодно, старомодность?

Генрих Бёлль.Для меня эти определения — «старомодный», «новомодный» — ровным счетом ничего не говорят. Происходят они, если память мне не изменяет, из словаря портных и парикмахеров. Во избежание обид и недоразумений, которые вам, работнику радио, наверняка знакомы, хочу тут же сделать само собой разумеющуюся оговорку: ремесло портных и парикмахеров я считаю и важным, и почтенным занятием. Бог мой, да что бы мы делали без портных и парикмахеров?! К сожалению, я уже не в том возрасте, чтобы позволить себе бегать непричесанным и полуголым, как какой–нибудь битник или бродяга. Так что и мне приходится время от времени обращаться к услугам парикмахера и портного. Но вряд ли уместно переносить на литературу понятия из портняжного или парикмахерского лексикона. Рассказ, например, — и тут я снова вынужден повторить нечто само собой разумеющееся, но даже само собой разумеющиеся вещи в нашем тщеславном, запутавшемся, сбитом с толку обществе уже не разумеются сами собой — так вот, рассказ — это не короткая прическа, а роман — не брюки. Один редактор как–то мне написал: он ждет от меня текст высшего сорта. Пришлось ответить, что я не галстучная фабрика и не вижу возможности поставлять ему первосортные изделия. А что касается выражения «идти в ногу с общим развитием», то по этому поводу я уже однажды высказывался и повторяться не хочу. В конце концов, хваленое общее развитие не всегда поспевает у нас за самим собой. Слишком уж много вздора у нас говорится и пишется, слишком много вздора легко принимается на веру, вот среди всей этой болтовни все и путается, в высшей степени традиционные вещи представляются «последним криком», а истинно новое, в подлинном смысле этого слова современное кажется старомодным. Это все действительно как мода, а мода быстро меняется, обычно два раза в год.

Алоиз Руммель.Господин Бёлль, вас называют христианским, даже католическим писателем, хоть я и знаю, что вы последовательно и четко держитесь на дистанции от, так сказать, официальных католических зон, и делаете это совершенно сознательно. Может ли вообще — это мой к вам вопрос — существовать внутри современной литературы литература специфически христианская?

Генрих Бёлль.Как там меня называют, мне с некоторых пор более или менее безразлично. Я знаю, кто я, или, лучше сказать, знаю, кем я хочу быть, и вам я этого не открою. Я уже сказал, у общественности перед глазами то, что писатель публикует. Вот пусть она и разработает средства судить о писателе именно по его публикациям. Исходя из собственного скромного опыта смею полагать, что ни общественность, ни церкви, ни конфессии и партии политических направлений подобных средств пока что не нашли. Вопрос же о вероисповедании относится по сути к налоговой тайне и, следовательно, дело весьма щекотливое; но ладно, раз уже иначе нельзя, так и быть, признаюсь: я плачу налоги католической церкви. Все остальное опять–таки относится к области сыска и слежки. А то недавно в связи с публикацией обо мне в одном католическом журнале читатели даже обратились в редакцию с вопросом, действительно ли я практикующий католик. Подобные вопросы вполне отвечают всеобщему упадку старых добрых нравов. И к тому же попахивают инквизицией. Другие же люди без всяких шуток позволили себе — я сейчас говорю о так называемых академических католиках, которые ссылались при этом на информацию из своего так называемого академического объединения, — так вот, они позволили себе обратиться ко мне с письменным запросом, действительно ли я отлучен от церкви. Как видите, упадок нравов почти полнейший. В конце концов, если ты считаешь себя образованным католиком, то должен бы знать, что есть лишь два лица, способных ответить на подобный — праздный и в высшей степени омерзительный— вопрос: священник и епископ интересующего тебя прихожанина. Вам также, несомненно, известно, что видные политические деятели обожают перед выборами сниматься в коленопреклоненной позе на молитвенных скамеечках; но вот вам другой пример— президент Кеннеди, который вежливо, но решительно отклонил присутствие журналистов и корреспондентов, когда посетил святую мессу в Кёльнском соборе.

Хотелось бы надеяться, что такт этого великого человека послужит хорошим уроком для других.

Алоиз Руммель. Ивсе–таки, господин Бёлль, невозможно отрицать, что специфически христианская литература, даже специфически христианская поэзия несомненно существует. Достаточно назвать хотя бы Клоделя, а из немецких авторов — Гертруду фон Ле Форт. Или вы предпочли бы сказать иначе: существует религиозная литература вообще?

Генрих Бёлль.Второй вопрос — существует ли религиозная литература вообще? — я считаю скорее риторическим. Величайших авторов современности — Кафку, Фолкнера, Бернаноса — я рассматриваю как авторов религиозных, даже Камю. У общественности, как я уже сказал, просто нет средств это установить. Разумеется, есть нечто вроде атеистической инквизиции в нашей литературной критике, которая все религиозное объявляет попросту несуществующим, а все христианское— не способным к литературе. Эту атеистическую инквизицию я считаю столь же высокомерной, глупой и неприятной, как и всякий иной вид инквизиции. Что же до моей так называемой дистанции по отношению к католическим институтам, то мне ничего не известно ни о дистанции, ни о близости или попытках сближения, и какие бы человек ни платил церковные налоги, понятия «дистанция» или «близость» не имеют ни малейшего отношения к тому, что он делает как писатель, как художник. Никакая конфессия не в состоянии что–либо предписать писателю или тем паче помочь ему. У нее для этого просто нет инструментария. Степень ее беспомощности и замешательства вы можете себе уяснить хотя бы по тому, что фильм Бергмана «Молчание» соответствующими католическими инстанциями был одобрен, а некоторые абсолютно безобидные публикации тех, кто платит налоги католической церкви, напротив, были во всеуслышание подвергнуты осуждению. Если же своим вопросом о дистанции вы намекали на небезызвестные опрометчивые заявления небезызвестных верховных пастырей, то я склонен — ввиду всеобщего замешательства в умах — великодушно оставить эти опрометчивые заявления без внимания. Я считаю, в нашем сугубо материалистическом мире это даже лестно (хоть мне, вероятно, вовсе не хотели польстить) — быть заподозренным в спиритуализме, возможно, пусть и без достаточных к тому оснований.

Алоиз Руммель.Господин Бёлль, значит, категория религиозной литературы все–таки существует. Зачисляете ли вы свои произведения в эту категорию?

Генрих Бёлль.На этот вопрос сам я, видимо, не могу ответить.

Алоиз Руммель.Но все же писатель исходит из какой–то духовной или религиозной основы, и я предполагаю, что в его творчестве находит отражение то, чем он живет, из чего черпает силы. Так что, спрашивая вас, являются ли ваши произведения религиозной литературой, я спрашиваю одновременно о ваших духовных первоосновах. Иными словами, поймите меня правильно, я спрашиваю только об одном: отмечены ли ваши произведения, ваше творчество печатью религиозного сознания, — не христианского, об этом я после всего, что вы сказали, разумеется, не спрашиваю.

Генрих Бёлль.Что ж, полагаю, определение «религиозный» подойдет.

Алоиз Руммель. Ивы считаете, что выражение «религиозная литература» можно употреблять в качестве литературной категории?

Генрих Бёлль.Конечно.

Алоиз Руммель.Тогда, господин Бёлль, у меня к вам следующий вопрос: способно ли еще в нашей современной историко–культурной ситуации существовать нечто вроде цельной, органичной литературы, или утрата сердцевины, стержня необратима и для современной словесности?

Генрих Бёлль.Полагаю, я не слишком сведущ для ответа на подобный вопрос, поскольку никогда не мог себе толком представить, что такое цельная литература и что такое сердцевина, как, впрочем, не могу представить и нечто им противоположное. Людям, которые привыкли обижаться на литературу, — я имею в виду доктринеров, функционеров, чиновников всех мастей, — похоже, и в голову не приходит, что некую цельность автор ищет в области формы, но как им это объяснишь, когда все вокруг занимаются исключительно разбором содержания. Вообще–то есть доктрина цельной литературы, там почти сплошь акцентируется положительное, все конфликты разрешаются своим чередом и по порядку, а в конце воцаряется всеобщая благость и умиротворение. Доктрина, которую я имею в виду, — это доктрина социалистического реализма. Похоже, именно такого рода литература мила сердцу наших доктринеров, функционеров и чиновников.

1962