О «Предварительных итогах» Юрия Трифонова

Трифонов вновь подтверждает то, о чем посвященные уже давно догадывались, — оказывается, и Советский Союз населяют живые существа того особенного вида, которые по общепринятой привычке называют сами себя «людьми»; не исключено даже, что там проживают и коммунисты, хотя ни один из изображенных Трифоновым в его «Предварительных итогах» персонажей не отвечает нашим стандартным представлениям о людях этого сорта. Похожее, думается, ощущение могли бы испытать китайцы, которые, познакомившись с западноевропейской литературой, пришли бы к мысли, что в современной Европе еще обитают христиане.

В небольшом романе Трифонова поражает почти полное отсутствие экзотики — но именно благодаря этому обстоятельству Советский Союз раскрывается перед нами во всей своей неповторимой (московской) экзотике. Все в этой книге так знакомо, что кажется чужим, — ведь мы и не предполагали, что эти люди так чертовски похожи на нас.

И даже сама профессия главного героя, от лица которого ведется повествование (он переводчик, точнее, поэт–переводчик), не выглядит в трактовке автора чем–то исключительным. «Мне уже сорок восемь, а выгляжу еще лет на десять старше… Я перевожу громадную поэму моего друга Мансура, три тысячи строк. Называется «Золотой колокольчик». И дальше: «А что делать? Переводить стихи — моя профессия. Больше я ничего не умею… Практически могу переводить со всех языков мира, кроме двух, которые немного знаю, — немецкого и английского, но тут у меня не хватает духу или, может быть, совести». В другом месте герой высказывается об этом несколько иначе: «Род — литературный пролетарий». От наших, западногерманских, переводчиков он отличается тем, что они, хотя и являются пролетариями по условиям своего труда (то есть находятся в полной зависимости от работодателя), не знают этого или не желают знать.

Критика зачислила роман «Предварительные итоги» в категорию произведений, повествующих о «midlife crisis»417; мне такая формулировка представляется чересчур эвфемистической — ведь речь здесь идет не только о судьбе сорокавосьмилетнего героя. Да и что такое «середина жизни» — значит ли это, что герой собирается дожить до девяноста шести, а его сорокапятилетняя жена — до девяноста лет? Почему не сказать откровенно о последней трети жизненного срока, которая внезапно может превратиться в его десятую или двадцатую часть? «Мыслей о смерти, — говорит наш герой, — не бывает. Мысли о смерти — это страх».

Житейских неприятностей, внушающих ему чувство страха, предостаточно. Вот сын Кирилл — молодой бездельник, которого лишь с большим трудом (да и то с помощью нужных знакомств!) удается протолкнуть в институт, «просеяв» сквозь сито приемных экзаменов; он играет в молодежной битл–группе; испытывает разочарование, когда получает в подарок на день рождения не «Грундиг», а всего лишь «Комету»; ведет дневник, заполняя его довольно циничными записями (и куда отец не стесняется заглядывать!), а совершив какой–нибудь проступок, спокойно произносит «excuse me»418; вряд ли его голова занята чем–нибудь другим, кроме мокасин, джинсов, курток с алюминиевыми нашлепками; наконец он обкрадывает лучшего друга семьи, старую домработницу Нюру, обманом заполучив у нее старинную икону, которую продает потом спекулянту, — в результате и отца и сына вызывают к следователю; отец, терзаемый угрызениями совести, вспоминает о собственных прегрешениях, среди которых взятки, скупка краденого, спекуляция заграничными товарами, кража (однажды за границей украл в отеле пепельницу!).

Имеются и другие негативные факторы — например, некая Лариса, подруга жены, охочая до сплетен злоязыкая дама, большая любительница вносить раздоры в семьи своих знакомых, хотя сама пребывает в благополучнейшем браке с домоседом и семьянином, умеющая «организовать» все — колготки, курортные карты, встречи с нужными людьми (при этом не брезгующая спекуляцией, взятками, скупкой краденого); это и совсем уж непереносимые «переводчики новой формации, люди деловые, прыткие, умеющие работать с быстротой и размахом. Некоторые из них знают по три, четыре языка. Молодые дельцы! У них не было прошлого, смутного от несостоявшихся надежд».

Но хуже всех этот ужасный Гартвиг, пролезший в их семью, угрожающий их счастью, — «ему тридцать семь лет, он смугл, жилист, на лыжах бегает как эскимос», при этом герой чувствует, что главная опасность для него со стороны Гартвига — превосходство не физическое, а духовно–интеллектуальное; возникнув первоначально лишь в роли репетитора «обалдуя» Кирилла (кроме того, приятель Гартвига оказался секретарем приемной комиссии института), Гартвиг приносит вскоре «сочинения Фомы Аквинского419, Дунса Скотта420и так далее», заражая страстью к такого рода литературе Риту, жену героя, также переживающую духовный кризис, в доме вспыхивает настоящая икономания, хотя сам герой считает, что «чтение таких книг теперь — ненужная роскошь, все равно что держать дома арабского скакуна».

То, что его жена, читая такие книги, еще и покуривает «Кент», удобно сидя в кресле, конечно, не способствует оздоровлению обстановки в семье, к тому же Гартвиг, изучающий хозяина дома, его привычки в одежде, еде, чтении, получает такую характеристику: «Истинный ученый, такие только и добиваются и творят. Но — подальше от них… Когда такой нетворческий человек пытается творить, он заменяет акт творчества чем попало — чаще всего ничтожными домашними революциями».

А ведь есть еще и родственники, упорно зазывающие к себе на новоселье, всячески обхаживающие гостей, но, конечно, не забывающие и себя, заставляющие в принудительном порядке просматривать свои любительские фильмы о турпоходах, сопровождаемые «уж–жасно смешным» дикторским текстом; в конце концов они никогда не забывают и не стесняются откровенно выложить гостям главное, ради чего их, собственно, и позвали, не скрывают своего стремления извлечь максимум пользы из своих знакомств и связей (в высшей степени сложных, запутанных связей, на которые они — как это обыкновенно и случается между родственниками — смотрят, однако, весьма просто — как на инструмент для достижения поставленных целей), ибо их дочке тоже предстояло поступать в институт… Неудивительно, что после всего этого наш герой хватает чемодан и уезжает из дома, чем вовсе не огорчает своих домочадцев — ведь он отнюдь не излучает любовь к ближним, этот хмуро–брюзгливый, вечно чем–то недовольный, недоверчивый и обидчивый человек, впрочем, довольно заботливый супруг и отец, регулярно оплачивающий жировки на квартплату и время от времени высылающий домашним небольшие суммы на жизнь… И вот он сидит теперь где–то далеко на востоке, в «райских кущах», куда привез его тот самый Мансур, добившийся для него места «в деревянном домике на территории дачи работников культуры», сидит и переводит поэму в три тысячи строк под названием «Золотой колокольчик». Только — «какой уж там магометанский рай! Вода с перебоями, сортир во дворе, а вместо райских гурий — несколько пенсионерок из профсоюзного санатория».

Читая эту книгу, невольно задаешь себе естественный вопрос — к чему стремится этот человек, что ищет этот литературный пролетарий, чего он хочет, кто он такой? Несомненно одно — он продукт общества, в котором вырос и живет, а также всех своих собственных неудач, огорчений и невзгод. «Всю свою жизнь я делал не то, что хотелось, а то, что делалось, что позволяло жить. А мог бы, наверное…» Позвольте, позвольте… Я полагаю, что за внешностью переводчика скрывается душа поэта.

Что ищет он, чего жаждет? Сам он отвечает на этот вопрос одним словом, просто и вместе с тем глубоко доверительно: «Человечности…» Это же слово произносит молодая энергичная женщина–врач, которая, судя по всему, наверняка воспитывалась не в монастыре: «Это вопрос вашей совести, вашего человеколюбия». Странное слово, то и дело всплывающее в тексте. Герой не стремится к солидарности, не может он терпеть и давно ставшего для него затрепанным выражения «возлюби ближнего своего». «Если человек не чувствует близости близких, то, как бы ни был он интеллектуально высок, идейно подкован, он начинает душевно корчиться и задыхаться — не хватает кислорода».

Да, все дело в душе. Не в «русской душе», в человеческой — вот чего ищет герой в бездушном мире. Он наверняка не обретет ни души, ни человеколюбия в той новой религиозности, с различными формами которой ему приходится сталкиваться. Для него вся эта лихорадочная охота за иконами, это разграбление деревень, обман людей, у которых хитростью выманивают действительно дорогие их сердцу реликвии, эти паломничества в Загорск и Суздаль — «и все поближе к монахам, к старине» — все это «вздор, причуды полусладкой жизни».

Он не задает себе вопроса — хотя, может быть, молчаливо предполагает его возможность, — откуда взялись все эти «причуды», чем они порождены, на самом ли деле они — лишь дань «моде», и не является ли зачастую «мода» — даже на одежду — своего рода реакцией на невыполненные обещания, ведь, в конце концов, и учение св. Франциска Ассизского421уже при жизни его основателя было довольно «модным». Всякая подделка, любой «эрзац» — об этом открыто не говорится (ведь Трифонов, в конце концов, не переводчик поэмы «Золотой колокольчик»!)—звучит в книге упреком обществу, делающему такие «эрзацы» необходимыми. И все же — все же вряд ли эта новая религиозность подлежит безоговорочному «списанию» только на том основании, что к ней приобщился такой приспособленец, как Гартвиг, — точно так же, как в наших широтах нельзя огульно и безапелляционно отказываться от понятия «солидарность», мотивируя это тем, что у нас слова «человечность», «душа», «любовь к ближнему» выглядят утратившими свой первоначальный смысл.

Рассказчик в романе вызывает мало симпатий — вряд ли кто из читателей захочет взять его себе за образец; ведь и он, наш герой, совершает предательство — предает единственного душевного — или лучше сказать: одушевленного? — человека из всех, кого он знает, свою домработницу Нюру — много лет она верой и правдой служила герою и его домашним, благодаря ей жена героя достает у ее искренне верующих деревенских родственников иконы, потом здоровье ее, еще в молодости подорванное войной и голодом, окончательно отказывает — Нюра заболевает шизофренией, и вот, через некоторое время, семье героя предстоит забрать ее из больницы (врач, лечившая Нюру, взывает ее хозяев к совести, к человеколюбию, тому самому человеколюбию, к которому наш герой так страстно стремится), но выясняется, что ухаживать за Нюрой будет очень нелегко, да и вообще она «свое отслужила», и вот наш нелюдимый герой–переводчик «забывает» позвонить в больницу, где ждут его звонка, чтобы решить судьбу Нюры, причем вину за содеянное он сваливает на жену.

И наконец, на той самой «даче для работников культуры» герою встречается Валя, молодая, симпатичная медсестра, умеющая так ласково, «благодатно» измерять давление, — она прячется в комнате у переводчика от преследующего ее Мансура, автора поэмы «Золотой колокольчик», герой обнимает ее, она ласково гладит ему голову и утешающе шепчет: «В вас еще девушки будут влюбляться!» — но и в финале романа, неожиданном, ошеломляющем, фантасмагорическом, эта милая Валя (далеко не случайный человек в жизни героя, не проходной эпизод, не «скорая помощь») исчезает из сознания героя, отодвигается куда–то в сторону, герой возвращается в Москву, едет с женой отдыхать на Рижское взморье, где он окончательно приходит в норму и даже начинает немного играть в теннис. Счастье оборачивается простым «хэппи–эндом», хотя, впрочем, как знать — не начало ли это другого романа?

Стиль Трифонова сух, словно порох, лаконичен, под пером этого писателя даже такие слова, как «человеколюбие» и «душа», не режут слух; на ста с небольшим страницах текста он способен создать целый мир. Его периоды и придаточные предложения — это целые социологические исследования (вспомнить хотя бы информацию об условиях поступления в вузы или рассыпанные там и сям немногословные свидетельства зависимости современного человека от законов потребления); а взять всю эту историю с трехтысячестрочной поэмой «Золотой колокольчик»: только представить себе — не просто издать такое (как–никак — целый поэтический сборник в сто — сто пятьдесят страниц!), но и ухитриться перевести! И само название, и весь объем этой, с позволения сказать, поэмы, сильно смахивающей на провинциальную «колбасу», вышедшую из–под рук «мастера» несколько длинноватой, — что это, как не весьма резкий, хотя и отчасти завуалированный, «фланговый» выпад против определенных форм продажности в области культуры?

Если предположить, что публикация такого романа в СССР (и в ГДР, откуда мы заимствовали прекрасный перевод, сделанный Коринной и Готфридом Войтеками) — не случайность, то придется признать, что там еще, видимо, достаточно редакторов, критиков и издателей калибра Твардовского. Тот факт, что «Предварительные итоги» вышли в свет, а «Раковый корпус» Солженицына — нет, заставляет отнести прогнозы относительно перспектив советской литературной политики к области астрологии.