Пока полицейские власти ведут расследование, предполагают, комбинируют, «Бильд» не ждет — он решительно опережает полицию. Он уже всезнает!Жирный заголовок на первой странице кёльнского издания журнала от 23 декабря 1971 года гласит: «Группа Баадера–Майнхоф продолжает убивать!»

В напечатанной значительно более мелким шрифтом корреспонденции об ограблении банка в Кайзерслаутерне сообщается о четырех налетчиках в масках, среди которых, «как предполагается», находилась женщина; подозревается, читаем далее, «наряду с прочими» и группа Ульрики Майнхоф. Улики: информация, которой располагает полиция о местонахождении группы, «красный» Альфа Ромео, которого использовали при нападении на банк, похищенный за несколько дней до этого в Штутгарте и попавший в поле зрения полиции, выслеживавшей группу Майнхоф; имеется и еще кое–что — «бесчеловечность», с какой было совершено нападение, и профессиональная подготовка операции, проведенной «по всем правилам военного искусства».

Но ведь большинство налетов на банки осуществляется весьма бесчеловечными способами — для этого вовсе не обязательно принадлежать к группе Ульрики Майнхоф. А благодаря тщательной подготовке ограбления, планируемого прямо–таки на уровне специалистов из генерального штаба, в большинстве случаев как раз и удается обойтись без жертв.

Правда, все же приводится высказывание г–на Раубера, начальника криминальной полиции Кайзерслаутерна: «У нас пока нет конкретных данных, указывающих на то, что ограбление совершено бандой Баадера–Майнхоф. Но мы, разумеется, ведем расследование в этом направлении». Это уже звучит несколько иначе — трезво, по–деловому, достаточно убедительно в свете имеющихся улик, в полном соответствии с законом, если вообще можно считать соответствующим закону тот факт, что служащие полиции за 1373 марки в месяц рискуют жизнью, в том числе и ради охраны банковских сокровищ. Опасная, плохо оплачиваемая профессия.

В манифесте группы Майнхоф, отпечатанном на гектографе307впервые после ее ухода в подполье и опубликованном в 26–м выпуске вагенбахской «Красной книги»308(в статье Алекса Шнайдера под заголовком «Партизанская война в городе»), по поводу этой проблемы можно прочесть следующее: «14 мая (1970 года при освобождении Баадера в Западном Берлине), так же как и во Франкфурте, когда двое наших дали деру, потому что нам вовсе не улыбалось попасть за решетку, легавые первыми открыли стрельбу. Они всегда в таких случаях ведут прицельный огонь. Что касается нас, то мы очень редко стреляли, но уж если приходилось, то стреляли наугад, не целясь: так было всегда — в Западном Берлине, в Нюрнберге, во Франкфурте–на–Майне. Это легко доказать, потому что это — чистая правда».

«Мы вовсе не применяем огнестрельное оружие «самым безжалостным образом», как это нам приписывают. Легавый, постоянно находясь в противоречии сам с собой, — с одной стороны, он «маленький человек», с другой — наемный слуга капитализма, он и мелкий служащий, живущий жалованьем, и чиновник исполнительной власти монополистического капитала, — отнюдь не является жертвой чрезвычайных обстоятельств, вынуждающих его открывать огонь. Мы стреляем только в случае, если стреляют в нас. Легавых, которые не трогают нас, мы тоже не трогаем».

Если сравнить оскорбительную кличку «легавые» со словом «банда», подсчитать, сколько преступлений — из всего множества преступлений, инкриминируемых террористам Баадера–Майнхоф, — действительно совершено ими, если наконец сопоставить вышеприведенный отрывок из манифеста с его заключительными строками, дышащими дикой яростью — «Поддержку вооруженной борьбе! За победу в народной войне!», — то группа Майнхоф предстанет далеко не такой одержимой и кровожадной, какой ее до сих пор изображали. Если дополнить процитированный выше пассаж другим, написанным по поводу тяжелого ранения, нанесенного служащему Георгу Линку, то складывается впечатление, что революционеры вряд ли такие уж ярые приверженцы «револьверной» идеологии: «На вопрос, согласились бы мы освободить своих товарищей даже в том случае, если бы заранее знали, что при этом пострадают люди, как пострадал в данном случае Линк, — а этот вопрос встает перед нами достаточно часто, — мы можем ответить только отрицательно».

Война, объявленная в манифесте, со всей определенностью ведется против системы, а не против ее исполнительных органов. Было бы неплохо, если бы г–н Кульманн, председатель профсоюза полицейских, позаботился о том, чтобы его коллеги, выполняющие столь опасную и плохо оплачиваемую работу, получили возможность прочесть этот манифест.

Авторы этого документа, провозглашающего объявление войны, — отчаявшиеся теоретики, преследуемые и отверженные обществом, зашедшие в тупик, загнанные в угол, куда большие сторонники насилия в теории, чем на практике. Освобождение ими Баадера никак нельзя назвать убедительным (ни для наблюдателей, ни для участников) воплощением этих теоретических принципов в жизнь, удачным «скачком» от теории к практике. Манифест содержит нечто вроде признания в этом: «Ни та малая толика денег, которую нам пришлось похитить, ни угон автомобилей и кража документов, из–за которых против нас начато расследование, ни попытка покушения, в которой нас стараются обвинить, сами по себе не оправдывают возню, затеянную вокруг нас». Не подлежит ни малейшему сомнению — Ульрика Майнхоф объявила этому обществу войну, она ведает, что творит, но кто может ей сказать, что ей делать теперь? Неужто и впрямь ей лучше явиться с повинной, чтобы, как и подобает классической «красной» ведьме, угодить в кипящий котел демагогии?

«Бильд», пребывающий во власти предрождественских настроений, убежден: «Группа Баадера–Майнхоф продолжает убивать». «Бильд» жертвует половину своей драгоценной первой страницы и половину столь же драгоценной последней сообщениям о кайзерслаутернском налете.

На последней странице журнала (в номере от 12 декабря 1971 года) мало что сказано о результатах полицейского расследования. Зато помещены две специальные колонки — «Жертвы банды Баадера–Майнхоф» и «Добыча банды Баадера–Майнхоф». В число жертв «Бильд» включил не только Георга Линка (вполне доказанное преступление, которое признают сами нападавшие), но и тех, относительно кого еще не установлено, кто именно стрелял в них, — это Хельмут Руф и Норберт Шмид, и — раз уж «Бильд» решился на жертвы — ради простоты дела к пострадавшим причисляется и старший полицейский Херберт Шонер из Кайзерслаутерна.

Правда, о пенсионере Хельмуте Лангенкемпере из Киля говорится только, что он «встал на пути налетчиков». Каких налетчиков? Ладно, не будем придираться, к чему этот педантизм, главное, чтобы предрождественская литания, оглашающая список жертв, вышла правдоподобнее! И уж не потому ли «Бильд» заносит в число жертв еще и Петру Шельм и Георга фон Рауха (называя его при этом фон Хаухом)? Ну это, конечно же, шутка! «Бильд» шутит.

Мне хочется надеяться, что эта шутка застрянет в горле у господина Шпрингера и его клевретов костью рождественского карпа. Читать такое — выше всяких сил, по крайней мере, у меня их на это недостает. Не исключено, что скоро «Бильд» пойдет еще дальше и назовет жертвой фашизма беднягу Германа Геринга, который, к сожалению, покончил с собой.

Во второй колонке, также целиком выдержанной в жанре литании — «О добыче банды Баадера–Майнхоф», — без долгих слов сообщается сумма ущерба, причиненного поджогом универмага во Франкфурте–на–Майне — 2,2 млн. марок. К «добыче» отнесены также побег Баадера и перестрелка 24 декабря 1970 года в Нюрнберге. Разумеется, деньги, похищенные при налетах, — относительно которых полиция всего лишь строит предположения, а «Бильд» знает все досконально, — приплюсованы к «добыче». Сюда же отнесены сто тридцать четыре тысячи марок из крайслаутернского банка, хотя эта сумма и не учитывается при итоговых подсчетах — вполне логично, потому что и старшего полицейского Шонера ухитрились присовокупить к числу жертв. Что–то явно не срабатывает в счетной машине, которой пользуется «Бильд» в своих подсчетах, — в общей сумме недостает 2,2 миллиона из Франкфурта, но, как бы то ни было, колонка, повествующая о «добыче», получилась что надо — разве не так? Впрочем, те, кому что–нибудь неясно, могут задавать вопросы.

Я не думаю, что полицейские власти и министры будут счастливы обрести таких помощников, как «Бильд», или я заблуждаюсь? Я не могу себе представить, как политический деятель вообще может давать интервью подобного рода журнальчику. Это уже не тайно фашиствующий листок, не профашистские настроения, это чистой воды фашизм со всеми его атрибутами — разжиганием низменных страстей, натравливанием людей друг на друга, ложью и грязью.

Заголовок «Группа Баадера–Майнхоф продолжает убивать» — призыв к суду Линча. Миллионы людей, для которых «Бильд» является единственным источником информации, становятся жертвой дезинформации. Мы уже вдоволь наслушались сообщений г–на Циммермана о лицах «подозрительных» или «показавшихся подозрительными».

Сам термин «правовое государство» начинает звучать сомнительно, когда вся общественность, чьи инстинкты по меньшей мере становятся неконтролируемыми, превращается в орудие исполнительной власти; когда качество приносится в жертву количеству, право — успеху и популярности. Сделанные по материалам следствия «экранизации» преступлений, которые г–н Циммерман демонстрирует в своей передаче в качестве иллюстрации, — это всего–навсего низкопробные «фильмы ужасов», рассчитанные на обывателя, расположившегося в домашних шлепанцах у телевизора, потягивающего пиво и воображающего, будто благодаря таким фильмам он становится очевидцем преступления, тогда как на самом деле перед ним на экране — невообразимая мешанина из фактов и вымысла, где в роли главных героев порой выступают расчлененные трупы. Интересно, что вышло бы, попробуй г–н Циммерман с помощью своей телепередачи — священного для всей страны «Криминального часа» — разыскать кого–нибудь из скрывающихся до сих пор нацистских преступников? Только в порядке эксперимента, чтобы проверить, как на это отреагируют немцы с их знаменитым криминальным чутьем?

Население Федеративной Республики Германии насчитывает 60 миллионов человек. Число членов группы Майнхоф в ее лучшие времена не превышало тридцати. Соотношение, таким образом, один к двум миллионам. Если же предположить, что в настоящее время группа уменьшилась до шести человек, то пропорция станет еще более разительной — один к десяти миллионам.

Да, Федеративная Республика Германии на самом деле находится в опасности! Пора объявлять в стране чрезвычайное положение. Чрезвычайное положение для общественного сознания, постоянно возбуждаемого публикациями наподобие тех, что появляются в «Бильде». Каковы могут быть последствия появления в печати заголовка вроде того, что приведен выше? Кто привлечет «Бильд» к ответственности, если предположения полиции не оправдаются? Напечатает ли «Бильд» опровержение, исправит ли он свою ошибку или господин Шпрингер предпочтет утешиться колонкой на странице 5, озаглавленной «Как много любви!». Там публикуются цифры рождественских пожертвований. Да благословит Господь это почтенное ремесло! Я надеюсь, что кости в рождественском карпе оказались не слишком мягкими и впрямь встали поперек горла…

Я повторяю — нет никаких сомнений в том, что Ульрика Майнхоф живет в состоянии войны с этим обществом. Любой мог прочесть ее передовицы, любой может ознакомиться в издаваемой издательством «Вагенбах» «Красной книге» (в 6–м выпуске) с манифестом, написанным после ухода группы в подполье. Шесть человек ведут войну против шестидесяти миллионов. Войну бессмысленную — не только с моей точки зрения, не только с точки зрения всего общества, но и в свете концепции, обнародованной группой.

Я считаю психологически бесперспективной попытку убедить мелких бюргеров, рабочих, служащих, чиновников (в том числе и полицейских), на всю жизнь напуганных опытом двух тотальных инфляций, в том, что достигнутое ими относительное благополучие не ахти какая ценность, если сначала не объяснить им с исчерпывающей полнотой, в масштабах национальной экономики, сколь ужасающе «равны» были шансы для различных слоев общества при проведении денежных реформ. А кто–нибудь знакомил полицейских последних наборов с историей их организации, от лица которой они выполняют свою действительно тяжелую работу? В правительство христианских демократов одно время — очень недолго — входил федеральный министр, которого в одночасье изъяли309, так сказать, из обращения, а вскоре заставили уйти в отставку, как только выяснилось, что в свое время он был судьей в Шнайдемюле.

Даже к такому отвратительному сатрапу, каким был Бальдур фон Ширах310, пославший миллионы юных немцев на смерть, было проявлено милосердие. Похоже, Ульрике Майнхоф не приходится рассчитывать на это — ей предстоит пасть жертвой тотального немилосердия. Бальдур фон Ширах не отсидел столько, сколько придется отсиживать Ульрике Майнхоф. Задумывались ли когда–нибудь полицейские чины, юристы, журналисты над тем, что все члены группы Ульрики Майнхоф, все без исключения, знают жизнь общества на практике и прекрасно понимают сущность отношений, которые, может быть, и заставили их решиться на объявление этому обществу войны? В конце концов, об этом можно было бы узнать из 24–го выпуска «Красной книги», вышедшей в издательстве «Вагенбах» под заголовком «Бамбуле», составительница — Ульрика Мария Майнхоф. Полезное, поучительное чтение — пока еще не ставшее телефильмом.

Много ли молодых полицейских чиновников и юристов знают, кто из военных преступников, осужденных в полном соответствии с законом, по рекомендации Конрада Аденауэра311«втихую» был выпущен из тюрьмы, чтобы никогда больше не предстать перед судом? Все это — достояние нашей правовой истории, в свете которой такие выражения, как «классовая юстиция», выглядят столь же оправданными, сколь и теория уголовного права, приведенная в соответствие с требованиями политической целесообразности.

Ни у Ульрики Майнхоф, ни у остальных членов ее группы нет ни малейших шансов выглядеть в чьих–либо глазах «политически целесообразными». Никто — ни крайняя левая, ни крайняя правая, ни левый и правый центр, ни консерваторы и прогрессисты всех оттенков — не ведает больше никаких партийных различий, все они отныне — просто немцы, исповедующие единство, единство во что бы то пи стало, чтобы в конечном счете безмятежно предаваться традиционной немецкой страсти к многоглаголанию, озабоченные лишь тем, чтобы никто не помешал им упиваться своей фракционной китайщиной, даже если произойдет то, что произойти никак не имеет права, даже если в один прекрасный день мы прочтем в газетах, что с Ульрикой Майнхоф, а затем и с Грасхофом312, Баадером и Гудрун Энсслин «покончено». Покончено так же, как с Петрой Шельм, Георгом фон Райхом и служащим полиции Норбертом Шмидом. Покончено, с глаз долой — из сердца вон, если можно так выразиться, из немецкого сердца, сколько бы оно ни убеждало себя в своей левизне.

Нам придется услышать немало древней как мир болтовни — мол, это должно было случиться, к этому шло, ничего не попишешь, жаль, конечно, но я всегда это предвидел — и так далее, в таком же духе. Ах, эта проклятая правота задним числом, крепость задним умом, каким крепки бывают родители, причитающие над своими неудавшимися детьми! Можно и дальше спокойно вертеть свои молитвенные мельницы — ведь мы были правы, мы всегда знали, что что–нибудь обязательно случится, что добром все это не кончится, ведь Паулинхен был единственным ребенком в семье…

А должно ли это случиться? Хочет ли Ульрика Майнхоф, чтобы это случилось?

Хочет ли она помилования или, по крайней мере, гарантий безопасности во время суда? Даже если она не хочет ни того, ни другого, ей необходимо предоставить обе возможности. Этот судебный процесс должен состояться, он должен быть осуществлен над живой Ульрикой Майнхоф, в присутствии представителей мировой общественности. В противном случае погибнет не только она и остальные члены ее группы — вся немецкая журналистика, все немецкое правосудие окончательно превратятся в смердящий труп.

Неужели все те, кто сам когда–то подвергался преследованиям, — некоторые из них заседают в парламенте, а кое–кто и в правительстве, — неужели все они забыли, что это значит — подвергаться преследованиям и травле? Кто из них представляет себе, что это такое — подвергаться травле в правовом государстве со стороны журнала «Бильд», тиражи которого неизмеримо выше тиражей «Штюрмера»313?

Неужели те, кто некогда подвергался преследованиям, не были в свое время откровенными противниками государственной системы, неужели они забыли, что скрывалось за прелестным выражением «убит при попытке к бегству»? Неужели они — в той крайне тревожной ситуации, которую все мы переживаем, в обстановке взаимной травли и вражды — намерены предоставить решение этого вопроса исключительной компетенции полицейских чиновников, переутомленных, перегруженных делами, нервы которых — может быть, об этом здесь стоит упомянуть — давно на грани срыва.

Неужели никто не представляет себе, что это такое — противоборство с безжалостным обществом? Неужели те, кого некогда преследовали, и впрямь собираются выяснять какие–то качественные различия между различными формами и методами преследований, всерьез считая возможным с абсолютной четкостью разграничить содержание терминов «уголовный» и «политический» — и это применительно к людям, черпавшим свой жизненный опыт в асоциальной и уголовной среде да еще имея за плечами правовую историю, знающую великое множество случаев, когда даже кража одной морковки — если ее совершали поляк, русский или еврей — приравнивалась к тяжкому уголовному преступлению? Подобные взгляды далеко отстают от интеллектуального уровня, присущего подлинно ответственным политическим деятелям.

Вполне возможно, что Ульрика Майнхоф не хочет никакого помилования, очень может быть, что она не ждет от этого общества никакой справедливости. И все же, несмотря на это, ей следовало бы предоставить возможность выступить на открытом процессе, с участием общественности, равно как следовало бы устроить такой же процесс и над г–ном Шпрингером, предъявив ему обвинение в разжигании ненависти среди населения.

А господа прагматики — давно уже не первой молодости, повсеместно заседающие в различных совещательных комиссиях, занимающие посты экспертов и консультантов, а кое–кто и правительственные должности, самым чудовищным образом путающие пошлость с прагматизмом, — сменили фашистский режим на свободный демократический строй очень легко и безболезненно; до 1945 года они или искренне верили в правильность и необходимость всего, что происходило, или же ничего не понимали, ни над чем не задумывались; в 1945 году они были слишком молоды, чтобы счесть себя виновными за прошлое. Они расстались с «иллюзиями», испытывая даже нечто вроде покаянных настроений, и очень быстро перешли в новую веру — чаша «испитых» ими страданий вполне исчерпывалась небольшой дозой ностальгической тоски по годам, проведенным в «гитлерюгенде».

Эти «механики» с очень хорошо подвешенными языками, знающие все на свете лучше всех, и сейчас, когда они наслаждаются всеми преимуществами своего положения, не устают с горькой улыбкой говорить о дефиците идеологии, духовных ценностей, о необходимости насаждения их в обществе (тоскуя по идеологии, как по какому–то аромату, которого им так недостает, которого они начисто лишены по причине своей полной стерильности) — не слишком ли хорошо они устроились, не кажется ли им, что сами они слишком смутно представляют себе такие вещи, как идеология, мировоззрение, философские проблемы бытия, чтобы они смогли понять то, что им никогда не было ведомо, понять, что это такое — быть преследуемым, подвергаться травле, постоянно находиться в бегах, скрываться? Все равно в качестве кого — политического преступника, уголовного или якобы «уголовного»…

Неужели они хотят, чтобы их свободный и демократический общественный строй оказался гораздо более немилосердным, чем феодальное общество, в котором существовали, по крайней мере, убежища даже для убийц, а уж тем более — для разбойников? Неужели их свободный и демократический общественный строй стремится выглядеть настолько непогрешимым, чтобы ни у кого не вызвать сомнений? Даже непогрешимее всех пап, вместе взятых, какие только существовали за всю историю церкви? Я знаю, что вопросов много, но ведь спрашивать пока еще не запрещено.

Федеративная Республика насчитывает более 60 миллионов жителей, группа Ульрики Майнхоф — всего шесть человек. Тираж «Бильда» достигает четырех миллионов экземпляров, число его читателей — не менее десяти миллионов. Рождественское послание г–на Шпрингера возвестило миру: «Группа Баадера–Майнхоф продолжает убивать». Продолжает… Убивать… Веселенькое Рождество, счастливый Новый год! Неплохой рождественский стол — колючие кости, жесткая рыба… Столько любви сразу — и в том виде, в каком ее предлагает нам г–н Шпрингер, — трудно вынести. Особенно в правовом государстве.

1972