О книге Конрада Аденауэра «Воспоминания 1945—1953»

Вспоминать — одно искусство, писать — другое; когда оба они счастливо совпадают в одном авторе, тот пускается на «поиски утраченного времени»171, вскакивает среди ночи из теплой постели, кидается в дрожки и мчится будить герцогинь, дабы удостовериться, какое на ком было платье в достопамятный день двадцать пять лет назад около четырех часов пополудни.

Конрад Аденауэр172не из таких, демон воспоминания его не мучит, бесы дотошности не преследуют. Он после 1945 года времени даром не терял и не тратил, потому его и не ищет; то был его час, он это время не потерял, а выиграл, сделал своим, он забрал наше время в свои руки. С 1945 года он неизменно был только со временем, впереди времени, вместе с ним, в нем, на нем и над ним; время было к нему милостиво, и он знаменовал собой эпоху, так что с той поры все мы живем не в своем, мы живем в его времени.

Наверно, именно этим объясняется чувство неуюта, которое так омрачает сейчас жизнь большинства западных немцев — от бундесканцлера Эрхарда173до распоследнего безвестного интеллигента. Федеративная Республика и ее власть, что никчемно валяется сейчас на дороге174, как ветошь с трупа, — это ведь одежка, скроенная исключительно по мерке Аденауэра. И подогнать ее на кого–то еще будет делом очень и очень нелегким.

Понять, как дошли мы до жизни такой, дилетанту от истории помогает литературный первенец Конрада Аденауэра — это и впрямь не такой уж плохой источник. Правда, сомневаюсь, что большинство покупателей книги возьмут на себя труд и (добровольную) муку рецензента прочесть сей опус целиком.

Нет, это не захватывающее чтение; добрую треть, если не половину, книги стоило бы сократить, ибо какой смысл сухим, казенным слогом пересказывать результаты конференций, протоколы и прочее, сопровождая их бесконечными «в соответствии», «как значится», «согласно», когда читателю уже обещан сопроводительный том документов, где со всеми этими протоколами можно будет ознакомиться самому и без посторонней помощи? Так что тут очень кстати пришелся бы энергичный редактор с безжалостным красным карандашом и ножницами. Впрочем, памятники Конраду Аденауэру и так обеспечены, с какой же стати он, чья сила всегда была в этакой кёльнской повадке не лезть за словом в карман, взялся еще и за писательство? Зачем столь непоэтичному политику, который сумел выразить себя в государстве, в целой эпохе, теперь пытаться выразить себя еще и средствами языка? Нет, ему не хватило умных советчиков, если у него вообще когда–либо были советчики, кроме господина Глобке175.

Так кто же, в самом деле, прочтет эту книгу? Надеюсь, не только историки, у которых, смею полагать, не один волосок от этого чтения встанет дыбом. Ведь даже мне, дилетанту в этой науке, бросаются в глаза вопиющие лакуны, через которые автор перепрыгивает с таким проворством, что дух захватывает: Аленская программа176, денежная реформа177, блокада Берлина178, дебаты о вооружении179, скандал вокруг Глобке180… Не знаю, какие там еще совершены прыжки, пусть об этом скажут архивы, когда откроются, или ученые, когда начнут спорить. Надеюсь, что и философы вкупе с филологами, а первым делом пастыри и верховные пастыри всех исповеданий во всю прыть устремятся к этому источнику, дабы собственными устами испить и изведать, какого духа181, какого языка сей отпрыск человеческий, выбирать, снова выбирать, снова и снова выбирать которого они нас так усердно призывали.

Впрочем, не знаю, волнуют ли еще пастырей различных конфессий вопросы нравственности, но вдруг все–таки волнуют — тогда, может статься, первенец Конрада Аденауэра попадет в разряд литературы, вредной для юношества. Если, разумеется, не случится обратного и это введение в основы материализма и соглашательства, прагматизма и циничности не будет рекомендовано юношеству в качестве обязательного пособия по вопросам морали, ибо в тягомотном унынии этой не просто сухой, а насквозь иссушенной, убогой прозы, конечно же, попадаются среди других и словечки вроде «западнохристианский» и «христианские идеалы»; но если юный читатель вздумает вдруг доискиваться, чем все таки жив этот «христианский Запад», в чем состоят эти «христианские идеалы», то ответами ему будут всего лишь: частная собственность и сильная армия, чтобы эту собственность охранять, а еще — никогда не быть не только коммунистом, но и социалистом. Что ж, допускаю, что кому–то такого жиденького, как снятое молоко, запаса благочестивых мыслей и впрямь будет достаточно.

Как говорится, век живи — век учись, а посему я честно стремился извлечь из этого утомительного чтения хоть что–то для себя поучительное. И кое–что действительно извлек: оказывается, единственный, кто после 1945 года «дотягивал» до уровня Конрада Аденауэра и вообще к нему «тянулся», был Курт Шумахер182— но он умер. Карл Арнольд183был слишком мягкотел, Густав Хайнеман184— слишком честен и слишком протестант, не ему было тягаться с этой кёльнско–католической левобережно–рейнской шатией185. А Герман Элерс186тоже умер. Остались только наследники–соратники, о которых я еще скажу, да восхищенные современники–статисты, о которых сказать, пожалуй, нечего, достаточно напомнить, что «восхищать» и «похищать» — слова одного корня, и все станет ясно.

Кто прочтет книгу целиком, усвоит и еще кое–что. Он, например, уже на стр. 13 авторского предисловия обнаружит такую вот замечательную сентенцию: «Опыт может быть провожатым действия и мысли, которого ничем заменить нельзя, даже прирожденным интеллектом. Особенно это касается области политики».

Сентенция эта не только уязвима в своем, что называется, «содержании», ибо начисто опровергается неким политически абсолютно неискушенным интеллигентом по имени Владимир Ильич Ульянов, который в 1917 году вершил в Петрограде политику и историю, она уязвима еще и по части слога, ибо написана таким убогим немецким языком, что любой словесник еще долго будет колебаться, прежде чем скрепя сердце выставить за такой с позволения сказать «стиль» хотя бы кол с плюсом.

А ведь сентенция эта — одна из краеугольных мудростей авторского предисловия. Потому что когда на стр. 44—45 Аденауэр столь же обстоятельно, сколь и неуклюже пытается свалить в одну — конечно же, материалистическую — кучу марксизм и национал–социализм, когда он пеняет Советскому Союзу за то, что там будто бы нет этики, это уже не мудрость, а просто буржуазная слепота. Ибо как раз социально–этический пафос доставляет немало трудностей советской экономике, безумная же расовая идеология нацистов берет истоки вовсе не в материализме, а в идеализме самого мутного и сумрачного толка.

Получается, что это он, Аденауэр, ничего не смыслит в этике, а длятакогообразцового христианина of the western world187, согласитесь, все–таки удивительно.

Зато уж в политической прагматике, в материализации болезненных этических проблем он знает толк. Не приходится сомневаться — он был для западных союзников чертовски неудобным партнером на переговорах, он ловко сумел воспользоваться их страхом перед Сталиным, тем более что этот их страх был ведь и его страхом. В этих жестких переговорах он действовал не только с нечистой совестью, но и — когда считал это нужным и правильным — без совести вовсе, например, когда уже в 1950 году на вопрос Мак–Клоя188и Франсуа–Понсе189, вступят ли западногерманские полицейские в случае необходимости в вооруженное столкновение с восточно–германскими, «с полной убежденностью» ответил «да». Этим своим «да» он предвосхитил переход тогдашнего военного положения в длительное состояние гражданской войны, в чем, увы, есть, если смотреть на вещи материалистически, своя дьявольская логика.

Германия, которая никогда не могла сделать окончательный выбор между Востоком и Западом, теперь от этого выбора избавлена посредством раздела. Достаточно вообразить, с одной стороны, вооруженную до зубов Народную армию ГДР и, с другой стороны, вооруженный до зубов бундесвер, и прежде чем произнести слово «объединение», попробуйте–ка себе представить для начала, кто и как сумеет эти армии разоружить, а тем паче захочет их «объединять». Так, длительное вооруженное перемирие в гражданской войне стало уделом страны, которую, кстати, от выбора между социализмом и капитализмом тоже избавили. И вот теперь, наткнувшись на это убежденное аденауэровское «да», любой читатель, уж конечно же, сразу прочувствует, как прекрасно быть солдатом, еще прекрасней — быть немецким солдатом, а уж быть немцем — и вовсе распрекрасно.

Все–таки жаль, что не нашлось добрых друзей, которые отсоветовали бы Аденауэру выставлять себя этой публикацией в таком свете. Ибо его проза, быть может, и хороша для разглагольствований, но для сокрытия потаенных мыслей никак не годится. Вопреки всем авторским умолчаниям мне в этой книге открылось достаточно. Вот на стр. 60 я читаю: «Большая часть моих друзей по партии вместе со мной были против чрезмерного обобществления». Как, однако, способно расцвести скромное словечко «чрезмерный» посреди подобной языковой пустыни — это ведь все равно что в песках Гоби вдруг наткнуться на маргаритку!

Читаю страницей дальше, где приводится цитата из «Нехейм–Хюстенской экономической программы» (что, разве Ален тем временем уже вошел в общину Нехейм–Хюстен190?): «Умеренная собственность — существенная гарантия демократического государства. Приобретение умеренной собственности всеми честными тружениками должно всячески поощряться». О, святой Герман Йозеф191, что же нам теперь делать с неумеренной собственностью наших нечестных тружеников?! Разумеется, все это легко списать на изрядную долю буржуазной слепоты и наивности Аденауэра в экономических и социально–политических вопросах, но тогда спрашивается, не был ли и тот час, когда определялись судьбы западногерманской экономики, часом буржуазной слепоты и наивности?

Когда я (на стр. 207) читаю, что обобществлению рурской промышленности следовало воспрепятствовать еще и потому, что миллионы мелких акционеров вложили в нее свои сбережения в суммах до четырех–пяти тысяч марок, мне остается только снова просить блаженного Германа Йозефа, которому у нас в Кёльне поставлен такой трогательный памятник, ниспослать мне озарение, ибо до меня, хоть убей, не доходит, почему же тогда были ограблены миллионы вкладчиков сберкасс, владельцы таких же, а то и куда более скромных вкладов, и я прошу его, нашего блаженного Германа Йозефа, все–таки вымолить где надо свое весомое «blessing»192для его тезки Абса193, чтобы тот, чего доброго, скоропостижно не умер от смеха.

Кому по вкусу определенного сорта юмор, уместный и даже подчас весьма забавный в устной речи, но в письменном слове оборачивающийся плоской и скучной обывательской пошлостью, тот на стр. 228 получит возможность испытать странные приступы смеха, непроизвольно переходящие в приступы тошноты. Итак — место действия: дом Аденауэра в Рёндорфе; время действия — 21 августа 1949 года, день крестин первого западногерманского правительства после еле–еле выигранных выборов в бундестаг, где ХДС/ХСС заполучили 139 мест из 402. «Потом я, — читаем мы на этой странице, — затронул вопрос о том, кто же должен занять посты бундеспрезидента и бундесканцлера. Каково же было мое изумление, когда один из присутствующих прервал мои рассуждения на сей счет и сказал, чтопредлагает бундесканцлером меня. Я оглядел лица собравшихся и сказал: «Если все присутствующие того же мнения, я согласен».

Видимо, изумление нашего повествователя было все же не столь велико, ибо вслед за этим он заявил:«Я уже переговорил с профессором Мартини, моим врачом, дабы узнать, могу ли я в моем возрасте принять этот пост хотя бы на год. У него нет сомнений. Он считает, что я и два года могу этот пост нести». Никто не возразил. На том и порешили.

В этом месте, конечно, очень кстати пришлось бы в скобках пресловутое «ха–ха–ха!», дабы современник–читатель точно знал, где ему следует смеяться; в этом же месте любой учитель–словесник просто обязан схватиться за красный карандаш, ибо несут, как известно, службу, а пост обычно занимают. Но прекращать улыбаться еще рано, остроумие рассказчика поистине неисчерпаемо и удержу не знает:«Я перешел далее к вопросу выборов бундеспрезидента. Поскольку второй по величине фракцией в правительстве должна была стать СДП, я предложил поручить пост бундеспрезидента профессору Хойссу194. Кто–то спросил: «А знает ли вообще профессор Хойсс об этой идее?» Пришлось ответить, что я, к сожалению, пока не имел возможности переговорить с профессором Хойссом на сей счет. Как позднее поведал мне сам профессор Хойсс, он узнал о наших намерениях только из сообщений прессы. Кто–то привел против кандидатуры профессора аргумент, что он, как известно, не слишком жалует церковь. Я ответил этому господину: «Зато у него жена весьма христианского образа мыслей, этого достаточно».

Уже в разнице между выражениями «предложить пост», что в данном случае было бы подобающим оборотом, и «поручить пост» — в этой разнице кроется представление Аденауэра о демократии, которая должна быть скроена исключительно по его меркам. От этой пошловатой несерьезности, которая еще с грехом пополам пристала бы в кегельном клубе при выборах второго письмоводителя, становится совсем уж жутко, когда глянешь на фото, предваряющее этот раздел: из рук того, кому он в подобном стиле «поручил» пост бундеспрезидента, Аденауэр принимает мандат бундесканцлера. Торжественная церемония низведена здесь до жалкой комедии, недостает только мужского хора кёльнского певческого ферейна на заднем плане. Итак, слава тому, у кого на худой конец хотя бы жена «христианского образа мыслей». Слышите, молодые люди, оглядитесь хорошенько, поищите вокруг — нет ли где избранницы «христианского образа мыслей», вдруг да и посчастливится стать бундеспрезидентом!

И, судя по всему, этот «свойский» стиль шкодливой, плутоватой усмешки сохранился надолго, сохранилась привычка несерьезного обращения с властью, ее милостивой, барской раздачи. Почтенные министры вроде Леммера195не из уст главы своего кабинета, а с телеэкрана узнавали о том, что они, оказывается, не министры больше.

Много говорилось о гордыне Аденауэра, о его презрении к людям, причем кое–кто даже склонен видеть в этой черте одно из слагаемых его величия. Но истинно великие люди всегда презирали только тех, кто стоитвышених, и никогда — тех, кто стоитниже.Тот же, кто, как Аденауэр, поступает наоборот, способствует изничтожению демократии. Нетрудно увидеть, во что выливается подобное презрение, достаточно взглянуть на нынешних наследников Аденауэра, на четверых наших великих усмешников — Барцеля196, Штрауса197, Дуфуса198и Егера199. Это плотоядная усмешка тех, кто вошел во вкус мертвечины, которую под видом власти оставил нам Аденауэр, ухмылка нашей «новой Германии», ухмылка наших политических нуворишей, и свидетельствует она о том, что аппетит приходит во время еды.

Два важных мотива тянутся через всю эту книгу. Первый — это неприятие и дискредитация любых форм социализма, часто даже наперекор «друзьям по партии», которые, как это было уже при образовании первого правительства, все–таки пытались привлечь социал–демократов в коалицию; злонамеренно и упрямо Аденауэр всячески этому препятствовал, чем в конечном счете не только парализовал, обескровил и низвел до полного ничтожества силы оппонентов в рядах собственной партии, но и самым пагубным образом подорвал социал–демократические силы.

Второй мотив — это хитростью и коварством, против воли и помыслов тогда еще миролюбивой Германии проводимое и всячески подгоняемое вооружение. Может, Аденауэр и впрямь такой простачок, что недопонял, как это все так неладно вышло с денежной реформой, зато уж барыши и выгоды от ремилитаризации он распознал прекрасно. Разумеется, проводить свою концепцию всей мощью своей власти — неотъемлемое право всякого политика; ужасно другое — что на этом пути он совершенно не встретил противников, ни среди профсоюзов, ни в рядах своей партии. Единственный в книге не собственно аденауэровский аргумент в пользу относительной популярности программы вооружения — это результаты весьма тенденциозного, пифического опроса, проведенного институтом общественного мнения.

Не приходится сомневаться: Аденауэр угадал свой час, он выказал мужество — например, в своей бернской речи200, — выказал и упрямство, не побоялся ни Черчилля, ни Даллеса201, ни Шумана202, ни верховных комиссаров, и у него не было ни малейших комплексов. Не они навязали ему свою концепцию, концепция эта точь–в–точь соответствовала его собственной, это была концепция заядлых консерваторов, так что Аденауэр просто был их человеком. Он использовал — а это право политика — любую ситуацию, заставил партнеров дорого заплатить за страх перед Сталиным и в итоге «даром» получил Саар203; непопулярное вооружение, которого он так желал, он выторговал за послабления и свободы для крупной индустрии204, словом — всегда двух зайцев одним выстрелом. Он вызволил военных преступников и тем самым взял на себя свою долю вины и ответственности за ту моральную гниль, которая грозит теперь охватить все, что творится в этой стране под лозунгом «преодоления прошлого».

Так что молодые немцы могут с чистым сердцем и самыми добрыми побуждениями ездить в Израиль, пока они не знают, что 25 января 1944 года Гиммлер в Позенском театре сообщил 250 генералам вермахта об окончательном решении еврейского вопроса, поведав им, что все евреи, включая детей и женщин, подлежат уничтожению, и только пять генералов из 250невстретили это сообщение аплодисментами (см.: Кунарт фон Хаммерштайн, «Дозор», стр. 193).

Скольких же из этих 250 соучастников Аденауэр потом шаг за шагом, начиная уже с 1950 года, пытался выторговать, вызволить, вытащить, под конец с помощью циничного совета, который он дал Даллесу и Конанту205: «Я заявил, что вряд ли в этом кругу выдам большой секрет, если сообщу, что британский верховный комиссар заверил меня: ни один из тех, кто временно освобожден по состоянию здоровья, не будет возвращен в места заключения. Американцы вполне могли бы примкнуть к этой системе, освобождая людей по болезни, а потом просто не признавая их выздоровевшими».

То есть совершенно не важно, виновен человек или нет, важно лишь одно: пригоден ли он, достаточно ли — при всей своей вине или невиновности — политически лоялен, и, конечно же, господа Кадук и Клер были политически нелояльны и, следовательно, непригодны. Так что иной раз, выходит, очень даже выгодно зваться не Кадуком или Клером, а просто Глобке.

В этой книге много мерзости, и, видимо, нужно было собрать все до остатка презрение к людям, равно как и все до последнего презрение к нашему языку, чтобы опубликовать ее, не ведая, как много способен выдать язык. Это убийственное чтение, растленное, ибо помрачает ум и парализует волю, и ошарашивающее, потому что акт саморазоблачения, несмотря на все попытки умолчаний, вершится здесь с таким самозабвенным неведением. Что уж после этого удивляться разложению западногерманского общества, тому, что словечко «эмигрант» так и осталось у нас ругательным, или тому, что безмозглый юнец, малюющий в Бамберге свастики на стенах, способен на месяцы поднять на ноги полицию, взявшую под охрану все синагоги страны.

Не забыт в этой книге и материал для будущих легенд — пресловутая граната, что взорвалась в двенадцати метрах от Аденауэра в его рёндорфском саду. Эта история, уж конечно, войдет в хрестоматии подобно вишневой косточке Вашингтона206, и все же после Освенцима, после бомбардировок Варшавы, Роттердама и Дрездена, после Сталинграда и Ленинграда она звучит не более как хвастливая болтовня за трактирным столиком.

Не остается обойденной и чудовищная несправедливость, которую претерпел Аденауэр, когда был смещен англичанами с поста бургомистра, — в книге она предстает этаким окровавленным кинжалом, который вонзил Аденауэру в спину коварный немецкий социал–демократ Роберт Гёрлингер207; и все же хотя бы за это рассказчик должен быть благодарен, ведь это смещение развязало ему потом руки для иных, куда более масштабных, дел. Ему ведь удалось все, что он задумал, плюс к тому и еще одно — травить СДПГ до тех пор, покуда она сама не сдалась, не превратилась в невзрачную «эс–де–пе–ге», которая уже и рада бы избавиться от этого разнесчастного «эс», дабы заправилы нашей политики радостно прикрепили к ее названию гордое «ха»208. Пожалуй, рано или поздно «женщины христианского образа мыслей» еще до этого доживут.

Что мне совершенно понятно, так это почему у Аденауэра в ФРГ столько приверженцев. Он все поставил на одну (западную) карту, и политика эта пока что оправдывается: выигрыш уже выплачивается, а платить за ставки вроде бы пока никто не требует. Какое–то время это еще будет продолжаться.Как,никто толком не знает, но ведь продолжается же. Все это напоминает мне лозунг последних военных месяцев: «Наслаждайся войной, мир будет ужасен». Для ФРГ тоже можно изобрести подобный клич: «Развлекайтесь, детки, кто знает, сколько это еще протянется».

Чего я не понимаю, так это почему у Аденауэра столько приверженцев (тайных, конечно) в ГДР. Какие надежды можно оттуда, из ГДР, возлагать на политику, к которой Восточная Европа совершенно безразлична, на политику, которая так взвинтила цену на германское объединение? Какой прок оттого, что страх Западной Европы перед немцами пытались (притом без особого даже успеха) смягчить за счет раздувания страха перед русскими? Какой прок оттого, что страх Восточной Европы перед немцами объявили «коммунистическим» и потому «нехорошим»? Только безумный слепец — и в этой безумной слепоте я угадываю нечто типично левобережно–кёльнское («По ту сторону Рейна уже Сибирь») — способен утверждать, будто страх Восточной Европы перед немцами — это всего лишь страх кремлевских идеологов. Да нет же, это страх людей, которым известно, как это бывает, когда немцы идут войной на славян. Как же можно, живя в ГДР, ожидать каких–то благих последствий от подобной безумной слепоты?

И чего уж я решительно не понимаю: кто, когда и где сумел обнаружить в мышлении Аденауэра хоть что–то «христианское» и рекомендовать какие–то его мысли в этом качестве? Вот этого я, хоть убей, не пойму — допускаю, что по причине собственной тупости. Допускаю, что есть некий буржуазный вариант христианства, который я просто не в состоянии постичь, хотя никакого иного варианта, кроме этого, вокруг себя не вижу. И, кстати, вполне допускаю, что мы еще будем по Аденауэру тосковать. Ведь он автократ и иногда мог себе позволить быть милостивым. Те, кто рвутся к власти после него, будут не только немилостивы — они будут беспощадны.